ГЛАВА 21

1.

На подходе к Мылге снежный наст стал плыть и зыбиться. На старом гусеничном следу появились косички. Потом — космы. Потом старый гусеничный след исчез под тугими, скрипучими снежными заносами. Через двадцать минут исчез горизонт. Еще через десять порывы ветра упругими, плотными ударами били по кабине, с гулом и рёвом рвали себя об её острые углы. Казимир бросил на снег отвал бульдозера, пока ещё па ровном ходу, без остановок чистил для себя дорогу. Кротов с прицепом тащился сзади, подпрыгивая и гремя на Казимировых огрехах. Еще через десять минут Казимир потерял старый след, бил себе и напарнику траншею в плотном снегу, вспарывая задубевший наст.

— Ось так! — Казимёр сбросил газ, выключил сцепление. — Теперь нам до прииска отвал не поднять. На несколько суток зарядило. Давай перекурим, механик. А может, тяпнем по маленькой? Вань, зови Кротова.

— Давай еще немного продвинемся, — предложил Воронин.

— Хоть до какой-либо сопочки. В распадке за ней и передохнём.

Казимир согласно закивал головой, потянул ручку акселератора на себя, включил сцепление. И почти сразу же перед ними в полосатом сумраке разгулявшейся пурги замаячили какие-то столбы, развалины печи, кирпичной кладки.

— Чего такое? — удивился Воронин, высунулся в дверь кабины, поскреб рукавицей лобовое стекло. — Осторожней, Коля! Здесь жильё какое-то.

— Бывшее жильё, — сказал Галечкин. — Тут когдась командировка была. Лес для прииска валили. Люди в этих бараках жили. Зеки.

— А чего ж бросили это место?

Воронин захлопнул дверь кабины, отвалился на спинку сидения, зашарил рукой под телогрейкой, потянул из нагрудного кармана остатние две сигареты.

— Чего бросили? Лес свели и — бросили.
— А люди где?

— А людей в другой лагерь перевели. Мало, што ли, лагерей на Колыме? А командировка эта котдась так и называлася — Лесная. Ладно, двигай, Коля. Чего стоять на юру!

Миновали брошенную людьми командировку. Дальше двигались привычным манером: сдвигали гору снега перед собой в сторону, откатывались назад, снова гнали перед собой снежный кипящий вал. Снова сдвигали его в сторону... Бесконечный, привычный колымский зимник. Воронину подумалось: сколько сейчас вот так же толчётся бульдозеров на снежных трассах? И сколько солярки, и нервов людских, и скрежета зубовного выматывает каждый такой километр? И на хрена оно —золото, если приходится платить за него такой ценой?

Криво улыбнулся глупым и никчемным своим мыслям, наивным вопросам самому себе. Настолько наивным, что ответа на них не нашли мудрецы всех минувших тысячелетий.

— Давай, пошуруй рычагами немного, а я перекурю с механиком, — сказал Казимир Галечкину и поменялся с ним местами. И тут же заорал тревожно:

— Стой! Стой!

Когда Галечкин вырвал на себя рычаг сцепления и сбросил газ, сказал уже тише, но всё таким же тревожным голосом:

— Брёвна какие-то на дороге. Видишь, выворачивает отвалом из-под снега.

Воронин всмотрелся в метельную кутерьму впереди. И в самом деле: в снежном месиве перед отвалом бульдозера торчали, клонясь, брёвна. Белые такие брёвна, вроде ошкуренной осины.

— Гляну, что там, — Казимир полез из кабины на гусеницу. Следом наружу выбрался Галечкин. Тут же вернулись. Примостились всяк на своем месте: Галечкин за рычагами, Казимир на инструментальном ящике. Сидели молча, не спеша с ответом на тревожный вопрос Воронина:

— Чего там такое?

Казимир матюкнулся с вывертом, а Галечкин степенно объяснил механику, что это вот и есть люди, которые здесь лес сводили.

— Зеки это, — сказал Галечкин. — Дубаки. Подснежники. Под снег их здеся когда-то зарыли...
— Не зарыли, а бросили, — поправил напарника Казимир.
— Так ведь люди. Негоже говорить, что бросили.
— Говори, как хошь. Покойники это лагерные, — в свою очередь объяснил механику Казимир. — Обойти бы их стороной надо.
— А как обходить ты знаешь? — спросил Галечкин, не решаясь тронуть бульдозер с места, — Каким крюком обходить? На метр в сторону брать или на километр?
— Тьфу, чтоб тебя разодрало! Подними нож и дуй поверху, чтоб покойников не тревожить. А этих отнесём в сторонку.
— Им теперь все равно,— сказал православный Галечкин.
— Им-то все равно, да нам не всё равно,— угрюмо ответил католик Казимир. — Ладно, гони.
— А, может, не надо, — сказал атеист Воронин. — Может, и в самом деле обойдём стороной?
— Ладно, — согласился Галечкин. — Давай, командуй, в какую сторону сворачивать... Не знаешь? Ну и не лезь.

Попыхтел окурком сигареты, сказал наставительно:

— Жалеть надо было, когда живые были. А сейчас их здеся нету.
— Ага, — скривил губы Воронин. — В раю они все.
— После такой смерти и не удивительно, если рая все сподобились.
— И после такой жизни, — сказал Казимир.

Атеист Воронин согласно наклонил голову.

— У нас на Атакующем из зоны кожен день десятка по два на саночках таких-то вот вывозили. Голых. В ложок их и — под снег. А летом в заброшенные шурфы сваливали. Набьют шурф доверху, травкой притрусят и... жди Страшного суда, душа славянская.
— Чего же это у вас в зоне одни славяне были? — спросил Казимир ехидно.
— Да нет. Я там только негров не видел, а так—всякой твари по паре. И китайцы, и киргизы, и немцы с поляками всякие... Во, компания будет, когда на Страшный суд явятся...
— Ладно, кончай об этом, — то ли попросил, то ли потребовал суеверный Казимир, перекрестил себе пупок слева направо, католическим обычаем.

— Схожу посмотрю, — Воронин приоткрыл дверцу. Её тут же вырвало из рук, грохнуло об станку кабины.
— Во, даёт! Во, распсиховалась! — Галечкин, даже уважительно слегка, кивнул на распахнутую дверцу, за которой колымская пурга соединила небо и землю. Воронину подумалось, что так, вероятно, выглядела Вселенная в канун первого дня творения.

«И дух Божий носился над водою...».

А что, усмехнулся своим мыслям, вода и есть, только замёрзшая. Но такая же бескрайняя и вздыбленная, как и в тот момент, когда Бог оглядел горизонт и, решив, что это нехорошо, принялся наводить порядок.

Меся пимами рыхлый снег, добрался до того, что в метельной кутерьме приняли за ошкуренные брёвна. Галечкин зачем-то включил фары. Будто фары могли пробить серую сутолоку снежной круговерти. Электрический свет так и остался при фарах, не оторвавшись от них и на полметра.

Наклонился над ближним трупом. Покойник как покойник. Огромные чёрные глазницы. Скулы, остро выпирающие из-под кожи. Тоненькие, как палки, руки и ноги... Воронин видел таких сотнями. Только живых ещё. Но различия между теми, что катали тачки на штреках, кайлили мёрзлую породу в забоях и этими, не было. Только распахнутый зёв обеззубевшего от цинги и пеллагры рта у этих был пострашнее.

— Давай, нагреби на них снегу побольше и обогни стороной, — велел Галечкину, забравшись в кабину. И чхнул. Со стоном. С надрывом, разбрызгивая по кабине слюну.

—- Ну, вот, — сказал с брезгливостью к самому себе. — Этого не хватало. Простудился. Слушай, Ваня, это что значит, если во сне пожар видел?

Галечкин, слывший в бараке за умелого толкователя снов, даже обрадовался:

— Так это ж оно самое и есть, — сказал, довольный тем, что может помочь приятелю. — Пожар видеть — к болезни от простуды. От того и простудился, что пожар во сне видел...
— А не оттого, что мы с тобой в ледяной воде полоскались? — съехидничал Андрей.
— Одно к одному, — не стал спорить Иван Егорович. — Ан сон в руку. А? А вода действительно ледяная. Градусов тридцать, наверное, будет, ась? Не спирт — подохли бы оба.
— Откуда ты их тридцать набрал? Она ж при ноле замерзает...
— Ну, помню. В каком-то классе учителка об этом говорила. Может, в других местах и замерзает, а здесь — точно градусов тридцать было. И не спорь! И сопи себе в тряпочку, — усмехнулся, заметив, как Воронин потянул к носу грязный платок. — И немного помедлив: — А ты не заметил — дырка у покойника в грудях была?
— Кажется, была.
— Была,— уверенно сказал Казимир.— А что?
— Это их на вахте для верности штыком прокалывают. Чтоб живой, значит, не проскочил ненароком...

Галечкин поднял отвал, потянул на себя рычаг правого фрикциона. Резко свернул в сторону, огибая надвинутый на трупы снежный холм.

— Зверьё по весне всё равно растащит.
— Растащит, — согласился Казимир. И тут же, обозлясь на Галечкина за святотатство, в котором и сам принимал невольное участие, рыкнул на него:
— Так что, по-твоему, и хоронить людей не надо? Все равно черви съедят, а?

Галечкин недовольно отмахнулся от него. Иди ты, дескать!

— Слышь, механик, а правда ли, профессор один на нарах трёкал, будто индейцы своих покойников зверью на съедение выставляют?
— Правда. Только не индейцы, а индусы. И не зверью, а хищным птицам. Обычай такой.
— Во, видал! Что у нас врагу лютому не пожелают, то у них — обычай!

Воронин снова чихнул. И снова.

— Приедем на прииск, я тебя лечить буду. Рецепт один народный знаю — во! — Галечкин показал задранный кверху большой палец.
— Что за рецепт?
— Значит так. Берёшь тонкий чайный стакан...
— Где я его возьму на прииске, тонкий стакан?
— Ну, гранёный сойдет. Значит, берёшь стакан, — Галечкин левой рукой поднял невидимый стакан на уровень глаз. Правой наклонил над ним носик невидимого чайника. — Накапай в него шесть капель кипячёной воды, долей доверху спирту, размешай хорошенько и... — Галечкин опрокинул невидимый стакан в рот... — Всё, как рукой, снимет. Главное, чтобы счёт каплям был точный, и чтобы размешать хорошенько.

Андрей засмеялся и ещё раз чихнул.

— Слышь, механик, а ты в Бога веришь?
— Иногда. Когда страшно становится. И не в такого, который за каждым нашим шагом следит. Он же заранее всё обо всём знает, зачем ему за мной следить. Это всё равно, что за поездом на прямой дороге следить — не свернёт ли? Куда ему свернуть, если дорога определена: вот таи и не иначе...

— А я вот думаю, как же это люди не верят в Бога? Ты не веришь, а вдруг он есть? От веры меня не убудет, а за безверие могу строгий выговор от Боженьки схлопотать. Или чего похуже.
— Ну, философ! — засмеялся Воронин. — Стихийный прагматик.
— Ну, во! Сразу и статью шьёшь.

— Так ты в Боге пользу ищешь?
— Ну, не то, чтобы пользу, а не было бы вреда. А чего ты меня философом обозвал? Я тебе мысли свои говорю, а ты меня за пустобреха считаешь. У нас надзиратель из интеллигентов был, — пояснил Казимиру. — Шибко правильный. Станешь отбрехиваться от работы — другой бы промежду глаз врезал, а этот — нет. Только заржёт противно, упрёт тебе палец в харю и приговаривает: ну, философ! Ну — пустобрех! Дайте ему сегодня откатку подальше! Бригадир, подлюка, рад стараться. И ставит тебя на самый длинный штрек. Или отбойным на террикон. На все четыре ветра. Простоишь смену на верхотуре на таком вот морозе и закаешься философствовать. Ладно, стали. Механик, доставай консерву. Колька, зови Кротова. Перекусим малость. А если начальство позволит, то и хлопнем по маленькой. Дорога нам теперь знакомая, а пурга — до лампы. К утру будем дома.