ГЛАВА 33

1.

Зинка-шалава ушла к Витьке Сомову. Иван Кротов — последний по счету её муж — узнал об этом, придя с ночной смены. И без того Иван Кротов был зол до невыносимости. Дважды рвалась левая гусеница. Затроил, а потом и вовсе заглох двигатель. Ну надо ж такому случиться, что засорились и отказали сразу две форсунки. Пока менял, не дожидаясь механика, горный мастер и начальник промприбора стояли над Ивановой душой, стучали согнутыми пальцами по часовым стёклам, вслух подсчитывали, сколько из-за простоя не доберут кубов грунта и граммов металла. Иван отбрёхивался, как мог. Не говорить же им, что прохудился фильтр в баке и топливо поступало в насос со всякой мутью и грязью. А ей, форсунке, микронной пылинки хватит, чтобы заклинило распылитель. Давно бы пора сменить фильтр, а чем? Кто ему приготовил этот самый фильтр? В гусеницах заводского соединительного пальца не сыскать. Всё на своих, в мехцехе из всякой дряни точёных. А они хлябают и болтаются, как дерьмо в проруби. Чего ж им не рваться?

Сильно поругался Иван Кротов с мастером и начальником. Такими словами обкладывали друг друга снаружи и изнутри, что аж до взаимной свирепости и желания набить морду дошли. Начальник промприбора Пашка Отрышко пообещал утром накатать на Кротова докладную самому Лободе. На этом и кончили смену.

До приисковой столовки шли вместе, а вроде бы врозь. Молчали и переживали давешнюю перебранку. Отрышко и мастер скрылись за перекошенной дверью, за которой клубились перегретые кухонные запахи, а Кротов побрёл дальше — к домашнему очагу и блюдам Зинкиного приготовления: разогретой свиной тушёнке и чаю невероятной крепости. От нервов можно и полкружки спиртику вовнутрь принять. Тут уж любимая супруга наверняка расстаралась. Так что, если сама тверезая, то и мужа приветит, как положено.

Барак встретил Ивана Кротова настороженной тишиной.

Постель Ивана Кротова была перебуторена, а сама Зинка, в дым пьяная, валялась на койке Витьки Сомова. И два одеяла, что раньше отгораживали койку Кротова от глаз соседей, были сорваны с потолочных балок и грудой лежали в проходе возле сомовской койки.

Витька Сомов сидел за столом и вместе со Стёпкой Шамовым добивал бутылку, с утра взятую у барыг. Вторая бутылка — пустая — стояла у Стёпкиных ног.

— Что такое? — повёл Кротов глазами на Зинкин труп. — Переманули, что ли?

— Никто её не манул. Сама ко мне пришла. Говорит, что у тебя от сберкнижки одни корочки остались.

Витька засмеялся и плеснул спирту в третью кружку.

— Дак как же теперь?
— Дак как? Да никак. Холостой ты теперь, — пустил лошадиный гогот Стёпка Шамов, и подмигнул Кротову со значением.
— Выдь. Поговорить надо.

Степан Шамов поговорил в ту ночь со всеми обитателями барака. А утром, пообещав протестующему Витьке Сомову набить морду, если он не утихомирится, четверо здоровенных мужиков из тех, кто стоял у Шалавы на очереди, разбудили Зинку и не дав ей очухаться от провального пьяного сна, ухватили её за руки и за ноги, подняли на воздух и понесли к выходу из барака. Полуодетая, в одном бельишке, растрёпанная и опухшая от сна и долгой пьянки, Зинка была страшна и отвратна всем, кто молча провожал глазами дикую процессию. Зинка дергалась и извивалась в руках поднявших её на воздух мужиков, как в самые высокие минуты постельного экстаза. Отброшенная назад голова её моталась из стороны в сторону. Длинные, нерасчёсанные волосы цеплялись за спинки сварных металлических кроватей, по которым она кочевала с того самого дня, как привел её сюда Иван Егорович Галечкин. Сам Иван Егорович, хоть и не на смене был, спозаранку ушёл из барака. Сказал, что в мастерскую, душу из механика трясти за сальники к бортовому редуктору.

Зинку вынесли на обрывистый берег Чок-Чека.

Речушка только-только вскрылась и стремительно несла редкие тяжёлые крыги на бурной жёлтой воде.

На воздухе Зинка присмирела, перестала дёргаться, безвольно обвисла в руках мужиков, тихо материлась, кляня душу и веру гадов ползучих.

Мужики раскачали её, и под жеребячий гогот доброго десятка несостоявшихся женихов, швырнули с обрывистого берега в стылую воду.

— Не утонула б, — сказал бурильщик Безуглов, сочувствуя Зинкиной беде и втайне надеясь, что ежели всё обойдется, то сподобится и он Зинкиной благосклонности.

— Дерьмо не тонет, — заверил Шамов и сплюнул в стремительно-мутный весенний поток.
— Да чи вы забыли, что здесь воды — воробью по яйца!

Рослый забойщик, только что державший Зинкину ногу, плюнул на правую, потом на левую ладонь и вытер их о собственные колени.

Зинка летела с обрыва молча. Молча побарахталась, встала на ноги, побрела к берегу, спотыкаясь на подводных валунах, вскарабкалась на обрыв и пошла к гаражу — такая чистая, такая вкусная в облепившей её рубашонке.

Зинкины вещи аккуратненько собрали в узел и выставили за дверь. За узлом пришёл Иван Ряднов, согласившийся подбросить Зинку до Центрального. Он же, неделю спустя, привёз из Центрального весть о том, что Зинка подалась на Ат-Урях, вышла замуж за скрепериста и живёт с ним в холостяцком бараке, за двумя подвешенными к потолку одеялами.

2.

Возвращаясь с дальнего полигона, Воронин решил заночевать на будке Данилова. Ранним утром в хибаре появился шофёр грузовика, посланный на Мылгу за квашеной капустой для приисковой столовки. В предвкушении радостей, ожидавших его на женской командировке, конопатый водила был весел и словоохотлив. Он-то и рассказал Воронину о событиях минувшего дня. По его словам, озверевшие мужики утопили Зинку-шалаву в старом разрезе, в котором запросто можно было утопить экскаватор с поднятой стрелой, что однажды и случилось. Сполз, ненароком, со скользкой после дождя дорожной бровки в котлован и ушёл на десятиметровую глубину. Только головной ролик из воды торчал, да старая телогрейка помощника машиниста возле него плавала. А помощник утонул. Кинулся к инструментальному ящику за мешочком с махоркой и не успел выскочить на палубу. А некурящие машинист и слесарь спаслись.

И ещё сказал водитель старенького «студебеккера», что начальника производственно-технического отдела инженера Костерина назначили главным инженером всего Центрального управления и что он со своей бабой и ребёнком отбыл к месту новой службы.

— А баба у него — ничего себе. Только мелковата малость. На мой вкус баба, это чтоб — во! — потряс водила перед собой сжатыми кулаками. И добавил, для уточнения своей мысли:

— Это чтоб: возьмешь в руки — маешь вещь!

3.

К обеду Воронин пришагал на прииск. Трепливый водила малость приврал. Костерины еще не уехали, и Зинка-шалава не утонула.

Вечером пошел к Розингам. Вспомнил, что Елена обещала ему пару присланных с материка шерстяных носков. Шерстяные носки — милое дело. Особенно, если для себя вязаны. Износу им не будет.

У двери Костериных Андрей замедлил шаг. Дверь скрипнула, и в коридор вышел Дмитрий Гаврилович. Пьяненький и блаженный, он увидел Воронина и ехидно-ласково запел:

— A-а, и ты уже здесь? Доложили? Точно доложили — завтра уезжаем. Так, может, и ты с нами поедешь? А? Будем жить втроём, всей Колыме на потеху. А то ведь только наш один прииск обо всём знает.

— Уймись, Дима. Не горячись, — попробовал перебить его Воронин. — Давай разберёмся спокойно.

— Точно! Давай разберёмся спокойно, кому моя жена достанется. А, может, на спичках разыграем? А Гаврюшка довеском пойдёт или тоже на спичках? Ты о моем сыне подумал, а?

Костерин повысил голос и присунулся к Андрею так близко, что даже коснулся его лица пересохшими шершавыми губами. Андрею подумалось, что пьяненький Дима собирается затеять драку, и он легонько двинул его от себя.

— Ты чего толкаешься?! Чего толкаешься?! — почти закричал Костерин.

Фанерная дверь их квартиры стремительно распахнулась. В коридор вышла Шурочка. Она сразу поняла что к чему и развела мужчин руками. Она стала между ними, положив одному и другому ладони на грудь.

— Не надо, мальчики, не надо. Будьте умными. Не поднимайте шума. Соседей всполошите.

Соседи уже выглядывали в коридор через слегка приоткрытые двери. Соседям было любопытно, как же разрешится эта затянувшаяся история.

— Андрей, подожди. Дима, иди в комнату. Иди, прошу тебя: Гаврюша может печку отрыть.

Гаврюша тут же появился в коридоре. Он увидел бледную, но спокойную маму, растерянного дядю Андрея и чуть ли не плачущего отца. Сразу понял, кто кого обидел. Он схватил Андрея правой рукой за штанину, а левой, сжатой в нетвёрдый кулачок, бил его по бедру, часто вскрикивая:

— Не трогай папу! Не трогай папу! Мама! Скажи, чтоб он не трогал папу!
— Хорошо, Гаврик, хорошо. Уймись, Гаврик.

Шурочка оторвала ручонку сына от Андреевой штанины и подтолкнула его к двери.

— Дима, зайди, пожалуйста, в квартиру. Дима, прошу тебя! Очень прошу!

Костерин взял сына за плечи, легонько подталкивая, увёл в комнату. Оглянулся в дверях. Улыбнулся криво, натянуто и недоверчиво.

— До свиданья, Андрей, — сказала Шурочка.

Андрей понял, что она приняла решение.