ГЛАВА З5

1.

Июль в том году выдался дождливым.

Вершина Серпантинки так ни разу и не выглянула из обложного моросящего марева.

В погожие дни видно было, как машины, уходя с прииска, долго петляют по извивам дороги к вершине и забравшись на самую верхотуру, будто проваливаются в пропасть по другую сторону перевала. Секундное дело. Полчаса, завывая мотором и коробкой скоростей, карабкается машина на перевал, успевая надоесть всем, кто случайно смотрит в ту сторону, а потом — моргнуть не успеешь — исчезает за перевалом.

А сейчас только надсадный вой доносится с дороги, ведущей на перевал, а машины не видно.

Воронина подняли во втором часу ночи.

— Бери Галечкина и — в парк! — сказал посыльный. — Никифор приказал не валандаться. На перевале чего-то приключилось.

—- Зима, что ли? Чего там могло на перевале приключиться? — ворчал Иван Егорович, неторопливо натягивая комбинезон и обстоятельно наворачивая на ноги портянки. — Кроме Галечкина, некого послать, что ли? Там же у него целое кодло на ремонте, есть из кого выбирать. Нет — подай ему Галечкина, в гроб его мать! А мне на ночь в смену. Это значит, повременку мне на этот день запишут, в гробу я вашу повременку видел! Чего там стряслось, механик?

— Скажут.

— Скажут, конечно. Ладно, давай, двигай. Наше дело не рожать: сделал дело и — бежать. Ты там в парке скажи, что на повременку я не согласен. Хай среднюю по кубам выводят. Средняя у меня рублев под двести в день, а повременка... сам знаешь. Я только-только после Зинкиного разбоя в себя приходить начал. Мне теперь гроши нужны. Года через два на материк подамся. Дом куплю. Сестер-племянников одену-обую.

Иван Егорович помолчал немного, будто вглядываясь в собственные свои мысли, отыскал ту самую, давно лелеемую, подумал: может, и не нужно вслух её? Да нет, механик — не Стёпка Шамов, не станет злорадствовать и гоготать по-жеребячьи. А поделиться все же с кем-то надо. Так уж устроен человек, что ищет одобрения своим планам, и потому сказал, скорее себе, всё же, чем механику:

— Женюсь.
— Не надоело?

— Дак как сказать... Надоело — не надоело, а без бабы на деревне не управиться. Это — раз. А потом, что же мне, кожен раз, как приспичит, по чужим вдовам шастать иль молодок уговаривать? Себе дороже будет. Не согласен?

— Согласен. Дашь телеграмму — приеду на свадьбу.

— Ну! — изумился и восхитился Галечкин. — А, ей Бо, дам. Гульнём, механик! Всю деревню впокат напою. А чё? — Иван Егорович похлопал себя по левой стороне груди, намекая на сберегательную книжку. — Опять с четырьмя нолями. Без малого то, что Зинка промотала. Галечкин работать может, только чтоб начальство не мешало. Ну скажи, чего это Никифору вздумалось середь лета расценки менять?

— У начальника парка нет таких прав.

— Ну, значит, те, кто повыше. Прям по рукам врезали гады! Ну и что? Ну и стали химичить. Мастеру план нужен, а я ему хрен план сделаю, если он мне сто двадцать процентов не выведет.

Укрывшись с головой брезентовыми дождевиками, неспешно брели по грязюке в контору. Там — свет в окнах и рёв дизеля в ремонтном боксе.

— Ждёт начальничек, — довольно усмехнулся Галечкин. — Грех с него по этому случаю лишка не содрать.

Начальник парка ждал их за своим замасленным столом, упершись лбом в кулаки, и мирно похрапывая. Посыльный, только что спавший на этом столе, скромненько притулился на краешке скамьи за металлической печкой.

За стеной глухо взревывал дизель.

— Пришли! — недовольно встретил их Ходякин. — Еще бы малось понежились под одеялом.

— Да кто нежился?! — возмутился Галечкин. — Как сказали, так сразу и пришли. Чё придираешься вечно, Никифор Семёнович? Чуть что — и попрёки. Сколько ни живу на прииске — человеческого слова от начальства не слыхал. Чего это вдруг приспичило меня на перевал в ночь-полночь посылать? Потому что другой сразу начнёт тебе и артачиться, и кобениться, а Галечкин — безотказный. Галечкиным можно задницу подтирать. Так, что ли, гражданин начальник?

Таким обращением Иван Егорович сразу ставил всё на свои места. За столом — начальник. Перед ним — работяга, бывший зек, и нечего ждать от него сознательности. Дай кубы — будет тебе работа. И аварийная, и сверхаварийная, и любая, какая тебе на ум взбредёт.

И начался между ними торг, как между двумя крохоборами в зоне за случайно перепавший черпак баланды.

Галечкин попрекнул начальника всем известной скаредностью, когда дело касается премиальных за честно заработанные сверхплановые кубы, а начальник, как водится у всех колымских начальников, листая потрёпанную записную книжку с перечнем больших и малых грехов подчинённого люда, исчислял многие вины Галечкина. Были здесь и опоздания на смену, и прогулы, и вымогательство объёмов у горного мастера. А сразил Ходякин Ивана Егоровича напоминанием о перерасходе солярки в июне. Пообещал не только лишить премии, но и вычесть стоимость перерасхода из ближайшей зарплаты.

Иван Егорович сказал, пожевав губами, что он лишнего не просит, а только отдай, что положено.

Никифор Семёнович, отыграв роль строгого и взыскательного начальника, решил, что пора изобразить доброго дядю, и пообещал Ивану Егоровичу распорядиться насчёт дополнительных объёмов за аварийный вызов.

— О чём, собственно, речь? — встрял в разговор механик. — Что там приключилось?

— Вот с этого бы и начинали. Сволочня из центральных мастерских отправила два бульдозера из ремонта на прииск своим ходом. Трейлеры у них, видите ли, все в разгоне. А я ж знал, что случится что-нибудь. Машины необкатанные. Заводская обкатка грош стоит. Знал, что случится! Так и вышло. Сначала у одного полетела водяная помпа, а потом у другого выжимной подшипник на муфте гавкнул.

— А кто их гонит?
— Казимир и Перепадь.

Иван Егорович недоумённо пожал плечами. Хохлы работящие, толковые. Эти не забудут проверить смазку и всё что нужно перед дальней дорогой. Значит, ремонт такой, в гроб бы их мать! Туфту самодельную понапихают в машину заместо заводских запчастей, и считается, что — капитальный ремонт. А потом приисковое начальство за каждый простой с тебя высчитывает и удерживает. А туфта самодельная хрустит на морозе, как сухарики на зубах, мать бы их...

— Насос и подшипники приготовили. В боксе машина отремонтированная. Седлайте и — с Богом! Двигайте. Казимир до барака дорожников добрел, позвонил, что на подъёме с той стороны загорают.

— А может, им автомашиной запчасти послать? Чего бульдозер гонять зря? Машиной и быстрее, и дешевле, — предложил Иван Егорович, всё ещё надеясь спокойно доспать ночь в бараке.

— Дорога на подходе к Серпантинке раскисла — раз. Может буксировать придётся поломанных мудаков — два. И не умничай! — вспылил Ходякин. — Делай, что приказано, куль рогожный.

— Ясно, Никифор Семёнович. Всё ясно. Перекурим?

Воронин обхлопал карманы, будто забыл, в каком из них курево. Ходякин, посапывая от злости на Ивана Егоровича, достал из бокового кармана и выложил на стол смятую пачку «Беломора».

— Берите всю, — разрешил, подталкивая пачку по лощёному столу ладонью.
— Детали в машине? — спросил Воронин.
— Проверь, — отозвался Ходякин.
— Бак заправлен?
— Проверь, — криком зашелся Ходякин. — Механик ты или Галечкин?