ЕКАТЕРИНА ГОДВЕР
ПО ТАЙНЫМ ТРОПАМ
Стихи из рукописи (2020)
ТЕТРАДКА
Петька нашел за печкою тетрадку по географии
Контуры континентов. Двойки — карандашом…
Ясно, что география — дело совсем не графское,
Но и, увы, не Петькино; мал для неё ещё.
Мир, как и Петька, маленький: сложен в тетрадку тощую,
Скреплен по сгибу степлером — тем до сих пор и жив.
Петька его раскрасил бы яблоневыми рощами,
Но не нашёл фломастеров: ножницы да ножи,
Спички — в штормовке папиной, вместе с буржуйским «Ротмансом»…
Петька на печке греется, тлеет искра внутри.
В акте миросожжения есть элемент перформанса.
Петька однажды вырастет. Может быть, повторит.
ТРИНАДЦАТЬ
Дьявол в деталях. Дьявол отнюдь не глуп;
Как ни пытайся — задорого не продаться.
После полуночи стрелка скользит во мглу,
Мимо понятных правил — к числу тринадцать,
В час неучтенный: незавершенных дел,
Встреч и несостоявшихся разговоров….
Время конечно. Короток каждый день,
Древо Познания дарит плоды раздора:
Дьявол в деталях… Черт в табакерке спит,
Розовый кулачок подложив под щеку.
Стрелка скользит и, свой завершая сплит,
Входит в сегодня, чем-то недобро щелкнув.
ПИРАМИДЫ
...а потом они напишут в книгах:
«Пирамиды строили рабы».
Не должно быть всяких «если бы»,
Неудобных, тяжких, как вериги
Или воплощённые грехи.
Человеку дОлжно быть лихим,
Ушлым игроком из высшей лиги,
Чтобы жизнь казалась ярким МИГом,
Надорвавшим звонкой оплеухой
Звуковой барьер над перелеском.
Человеку можно быть нечестным.
Человеку можно быть любым:
Можно не жениться по любви,
Можно по стеклу водить железом —
Лишь бы жил, как дОлжно, настоящим.
А когда в свой час сыграет в ящик —
Тихо уступил под солнцем место
Новому, такого же замеса
Голему, стоящему на сваях,
Строящему, разве что, карьеру,
Знающему правила и меру
В питие, амбициях, интригах,
На досуге пишущему книги
О слепой жестокости судьбы:
«Пирамиды — строили рабы!»
Это не ошибка, это — вера.
ЖИЛ И РАБОТАЛ
В этом доме жил и работал,
До зелёных чертей бухал,
Ждал зарплату и ждал субботу,
Строил карточный Тадж-Махал,
Строил планы... Но как сложилось,
Так срослось и не проросло:
Он родился, как все — двужильным,
Выбрал честное ремесло,
В совершенстве его освоил,
Дослужился и заслужил.
И наградой ему — скупое:
«Здесь родился, работал, жил...»
Буквы крупные, чёткий профиль
На граните. И строгий взгляд.
Трудовая его Голгофа
Обвалилась пять лет назад.
Или — двадцать. А может — сорок;
Неизбежность берёт своё.
Век табличек и книжных полок —
Как поломанное цевьё...
Он возможно, хотел иного:
Чтоб без дури и дураков;
Чтобы школьнице длинноногой
Не выспрашивать — кто таков
У смартфона в кредит за двести;
Чтобы — к звездам, к иным мирам...
Но табличка висит на месте,
Лишь отколот гранитный край.
ОСЕНЬ
ощерился невырубленный лес
скелетами отцветших колоколен;
травы — по пояс, грязи — по колено,
вокруг следы ботинок и колес,
а в них черна вода и небо стынет,
ложатся листья золотом сусальным.
бьёт о кремень господнее кресало,
горит закат бездумно и бездымно,
языческую охру льёт на крыши
и киноварью мажет полустанки.
болота под белилами тумана,
обманчиво недвижны, тихо дышат.
но в сумерках, кряхтя по-человечьи,
сосна к другой склоняется сосне
и шепчет ей о снеге и весне,
и тучах, навалившихся на плечи.
СЕЯТЕЛЬ
Береза, ель, осина, мачты сосен —
повсюду лес: мы все из леса вышли.
Он тянет руки-лапы выше крыши,
хватает небо, мнёт, кидает оземь,
под ноги грибнику на скользкой тропке,
который через лес бредёт устало,
как собиратель и неандерталец,
что безобиден и нерасторопен.
Ах, если бы!..
Росли б в лесу грибы...
Сквозь пальцы и дырявые карманы
он в мягкий мох и листья белоуса
роняет гвозди, гайки, всякий мусор.
Не видя неба, леса и нирваны,
Проходит мимо... А за ним неслышно
железо рвет податливую почву,
и провода — лианами из почек -
сплетают сеть вокруг электровышек.
Он — Сеятель, не знающий родства,
взрастивший сам себя творец прогресса.
Но — всё есть лес; и просека средь леса -
всё тот же лес. Опор чернеет сталь —
и рвётся ввысь, по-ёлочьи скрипя
железной геометрией скелета.
Берёза, ель, осина, вышки ЛЭП, и
пенёк гнилой — с семейкою опят.
Бери, грибник, свой ножик перочинный,
кромсай и режь! Шкворчи, сковорода!
Ничто не умирает навсегда,
ничто не происходит без причины,
в лесу от края мира и до края.
Ах, если б да кабы,
цвели б столбы —
я бы мольберт оставил за сараем:
пусть расцветёт небесно-голубым.
НАД ВОДОЙ
А над водой дома — как корабли.
В тумане белый парус юркой чайкой
Снуёт меж них. Но плоская, как блин,
Земля его почти не замечает —
Живёт она дыханием слонов
И плеском волн о панцирь черепахи,
Когда цепляет чьё-нибудь весло
Со дна морского водоросли страхов.
Что чаянья? Что, если счастья нет?
...а люди смотрят вниз с уютных лоджий,
И взглядом ищут юркий силуэт,
На них совсем, ни капли не похожий,
И бури ждут — но буря заперта
В гранит и мрамор, скована цепями.
Слова, что вылетают изо рта
Её не потревожат и не ранят —
Глубокий сон, окутавший залив,
Покоен, как смирившаяся старость.
Но над водой дома — как корабли
Плывут, а между ними белый парус...
НА ДНЕ
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И — разбитое зеркало…
С. Есенин
На дне волшебной лампы — страх.
Угли потухшего костра,
Всех неслучившихся чудес
Полуистлевшие останки;
Чем дальше в лес — тем гуще лес,
И тем черней его изнанка.
На дне речном мертвец лежит.
Он был как все, и жил как жил,
Но вот теперь снуют в пустых
Глазницах рыбы.
Он был как я и был как ты —
Побыл и выбыл.
На дне души — обычный хлам.
Осколки битого стекла,
Посуда, тряпки, правда, ложь,
Журналы, книги...
Храни за здорово живёшь,
А хочешь — выкинь:
Пускай плывёт чумным плотом
В твое далекое «потом»,
Где вечность вешним озерцом
У ног распята,
И у неё — твое лицо
В цилиндре мятом.
ПО ТАЙНЫМ ТРОПАМ
В болоте чёрная вода.
На дне белеют кости.
Стоит берёза, как вдова,
Недобро глазом косит.
В пустой деревне лает пес,
Заливисто, до рвоты.
И стонут тысячи берёз
Из черноты болотной,
Про то, как вО поле они,
Кудрявые, стояли,
Когда угнали всех в полон,
Ох, люли-люли, ляли.
Берёзы стонут; вторит пёс,
Гремит цепой железной.
Ошейник крепко в горло врос,
И рваться бесполезно.
По тайной тропке в поздний час
Идёт с клюкой старуха.
Салоп потёртый на плечах,
Платок с овечьим пухом.
Сквозь тьму, пропахшую гнильём,
Как тать, по шатким кочкам
Скользит тяжелый взгляд её,
На лад иной заточен.
Сухие губы скривлены,
Клюка цепляет корни.
Ослеп белесый глаз луны
И пёс затих покорно:
За ним явилась смерть в ночи!
Но в башмаках добротных
Старуха, ног не промочив,
Идёт через болото.
Слеза, блеснув среди морщин,
Сбегает в чёрный омут —
И кость со дна в ответ трещит.
И вновь берёзы стонут
О доле-долюшке худой,
Что век их заломати...
Старуха видит под водой
Девчонку в белом платье.
Слезинок жемчуг каплет вниз,
В туман густой и вязкий.
Стенает, воет, плачет жизнь,
Попутавшая сказки.
НЕЗАБУДКИ
Незабудки в гранёном стакане
выцветают одна за одной;
занавески, обои и камни...
Даже камни!.. Дурак подкидной
у забора дымит сигареткой:
сколько лет, говорит, сколько зим.
Нынче видимся редко, но метко,
прямо в цель, по-соседски, разим.
Что бензин, говорит — дорожает?
«Да не пяться! Я умер наднесь:
схоронили десятого мая,
Ну а ты: отчего вдруг — и здесь?
Захотелось тебе незабудок?
Так давай, собирай — и вали.
Тут собачья прогнившая будка
и холодные комья земли
сыплют сверху, как дождик весенний.
Чуешь их — и не важно совсем,
кто на диско придёт в воскресение,
кто мухлюет... Ты помнишь, сосед?..
Утонули мостки на причале,
дед Харон прикорнул у ларька.
Понапрасну не бряцай ключами —
убери их обратно пока:
В эту дверь не зайти. И не выйти.
А других не прорублено тут.
Минотавр издох в лабиринте,
лёжа с яблоком прелым во рту.
Заводи заводное корыто
и давай, дорогой, по газам!
Чтобы ты, разодетый и сытый,
мертвякам не мозолил глаза».
Старики возвращаются в детство
в долгий день, перед самым концом,
но уже не играют в индейцев
и ромашек не рвут под крыльцом.
Незабудки в гранёном стакане
отцветают: гадай — не гадай...
Да размерено каплет из крана
неживая вода
через край.
2020
Источник: рукопись на Всероссийское совещание молодых литераторов «Москва — Владивосток» (2020)
На страницу автора
Екатерина Годвер, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025
.