ГЕННАДИЙ УРАКОВ

ДНЕВНИК ДЕВОЧКИ, КОТОРАЯ СТАЛА БАБУШКОЙ
Из книги «Плывущая колыбель» (1995)

Вот я снова в Чернобылинке. Раннее утро. Небо синее и сквозное, будто в нем никогда и не бывало тучек. Иду по знакомой улице, которая носит название Тупиковая. И впрямь, у последнего дома — обрыв. Внизу махонькая речушка, которой, может, и жить-то осталось всего ничего.

Подхожу к разбитому крылечку, и вдруг неожиданно возникает песик: загривок вздыбился, лапы расставлены, как у циркового боксера, так и целит впиться в мою ногу.

— Ты подрос, Жулик, не узнаешь своих, — бормочу я, — ишь как рассвирепел!..

В дверях, опираясь на костыль, показалась массивная фигура Матвеевны.

— Здравствуйте, Пелагея Матвеевна!
— Никак, Кузьмич?..
— Он самый! — поспешно отвечаю я.

Мы трижды целуемся, рассматриваем друг друга.

— Сдаем?! — тяжело дыша, как после пробежки, говорит Матвеевна.
— Сдаем! — соглашаюсь я.
— Ну, седина, знамо, прибавилась, а вот что ты палку таскаешь?
— Рана стала побаливать, мой друг, да и седьмой десяток хлынул.
— И-и-и, застонал! — перебила Говорова. — Вот тут, за спиной, восемь десятков угнездилось, а все держу хвост морковкой, а он — жалость разводит...

Мы пьем чай. Я угощаю старуху «Птичьим молоком» — привезли друзья из Старого Оскола. Конфеты ей пришлись по вкусу.

— Где достал?
— Друзья одарили.
— Ну, значит, дружки настоящие. Ведь в наши дни такую роскошь днем с огнем не сыщешь...
— И то верно, Матвеевна!
— Давненько ты к нам не заглядывал.
— То болезни, то еще что-нибудь...
— Понимаю, Алексей Кузьмич. Тут забегала как-то наша учительница проведать меня, сказывала, будто тебя на старости лет в писатели произвели?
— Есть такое дело, Матвеевна. Где-то запрет на неблагонадежность с меня сняли и воздали то, что и надо было воздать лет тридцать назад.
— Стало быть, правда восторжествовала?
— Может и так, Матвеевна.

Наговорившись, я пошел побродить по лугу, спустился по узкой тропе. А когда вернулся, надышавшись свежим воздухом, Пелагея Матвеевна встретила меня бутылкой наливки и свежим борщом.

— Ты, Кузьмич, не сомневайся: что обещала, то отыскала. Все перерыла, все перетрясла, а дневник свой детский отыскала. Потом заберешь, разберешь мои каракули — авось, что-нибудь и пригодится...

Мы выпили по рюмочке, помянули всех усопших, вспомнили односельчан, погоревали. Потом Пелагея Матвеевна подала мне старенькую гитару и попросила спеть «Эх, дороги!»... Я спел — своим трескучим голосом, но старуха похвалила. Я спросил ее, давно ли из областного центра приезжала ее дочь.

— Ты, Кузьмич, о Лариске лучше не спрашивай! — сердито отозвалась она. — Это кусок отломанный: эгоистка, жадина, помешавшаяся на тряпках и мужиках. Третий раз выскочила замуж, теперь у нее — коммерсант. Возит ее на машине, одевает, как куколку, вместо иконки определил. Ко мне заглядывали — год назад. И то только на один час. Вот такие дела!

Спать я ушел на сеновал. Пахло старой полынью, где-то попискивали мыши. Вспомнилось детство. Мысли подминали одна другую, и только на рассвете я заснул крепко. Сон был короткий, но я его запомнил в мельчайших подробностях. Приснился мне покойный отец. Будто приехал он с ярмарки, привез всем подарки, а мне — книжечку «Муму». Она была яркая, пахнущая свежей типографской краской.

— Тебе, сынок, зайчик прислал, потому как он любит книгочеев. Понял?..

Я поцеловал небритую щеку отца... и проснулся. Старая солома больно колола мне щеку. «Приеду, пойду в церковь и обязательно поставлю свечку», — подумал я. Поплескавшись у рукомойника, я пошел в избу. Матвеевна уже напекла блинов. Помнила она, что я люблю это блюдо. Когда еще был жив ее супруг, Николай Васильевич, они вдвоем потчевали мою персону, приговаривая:

— А вот с пылу да с жару еще пяток блинчиков не старых!..

Хороших людей я встретил когда-то. Оба были медиками,
лечили жителей близлежащих сел. Люди их уважали и старались помочь — по хозяйству, порой привозили топливо и, ежели худо было с урожаем — куском хлеба.

Через два дня мне нужно было уезжать: торопили издатели. Книжка и так пролежала у них все сроки, и мне необходимо было познакомиться с сигнальным экземпляром.

— Ну, Пелагея Матвеевна, спасибо за прием, за блины, за все хорошее... — прощаясь, сказал я.

Она поднесла конец платка к глазам, молча поцеловала в щеку и тихо спросила:

— Увидимся ли?..
— Непременно! — уверенно ответил я. — Мы же всякое видывали, Матвеевна.

В тот день я увозил с собой дневники девочки, которая давно стала бабушкой. Записи делались во время войны.

ДНЕВНИК

Мне долго пришлось потеть над этими страничками. Они где-то истлели, в некоторых местах использовал лупу, чтобы разобраться в написанном, а были и такие записи, где чернила в школьных тетрадках просто съедены временем. Несомненно одно: ученице Пелагее Говоровой был отпущен талант, но так получилось, что она не смогла его реализовать.

И еще один штришок: Чернобылинка — село среднее, оно лежало в каком-то километре от большака, по которому возили грузы из южной части России на Украину, носились почтовики и просто тянулся люд по своим мирским делам. Судя по фотографиям и сохранившемуся до глубокой старости темпераменту, Пелагея Матвеевна с детских лет отличалась от своих сверстниц любознательностью, определенной настырностью или, как еще выражаются, стремлением доходить до всего своим умом.

Итак, некоторые выписки из тех тетрадей, которые сохранились.

* * *

В Чернобылинку весть о войне пришла так. Через пять домов от нас жили Семины. Один из их пацанов был не совсем нормальный. Звали его Петька. Так вот, он в то июньское утро прилетел с большака верхом на палке, крича одно: «Война с ерманцами! Война с ерманцами!..».

Я сказала о воплях Петуха маме. Та не сразу поверила, а потом, нервно подергивая себя за тощие косы, сказала, расширив испуганно глаза: «А ведь верно орет оглашенный: ходила до сельпо, там бабы говорят, что немчура нарушил наши границы!».

Отец приехал от старшего брата поздно вечером, молча выпил из шкалика водки, молча выкурил самокрутку и сказал матери: «Досекретничались правители: кровь полилась. Готовь, мать, сухари»...

* * *

Братик Вася вот уже полгода болеет, ему кусочек хлеба нужен в первую очередь. А что у него за болезнь, так фельдшерица ничего не может определить, В больницу районную — до этого ли теперь, не на чем — почти всех лошадей забрали по мобилизации.

* * *

Папу и дядю Федора увезли неожиданно в район. Подъехала подвода, ненашенский возчик заявил: «Немедля в армию. По повестке!..». Их увезли, а у меня в глазах до сих пор стоят их узелки с продуктами: один — побольше, а другой — поменьше, один в синем платке, а другой — в розовом.

Маму соседка тетя Настя оторвала от оглобли и рыдающую повела в хату. Я не плакала, потому что на людях не умею. Потом, уже ночью, долго лила слезы под старым одеялом. Папа очень любил меня и если куда-то ездил, обязательно привозил гостинцы. А однажды школьного завхоза за то, что тот напрасно обидел меня, стукнул в ухо! И тот промолчал.

* * *

У нас мука на исходе. Мама печет лепешки из лебеды, добавляя немножко муки. Папа перед самым отъездом занес в горницу жернова. Это — два тяжелых плоских камня: один внизу, а второй, с дырой и ручкой, наверху. Засыпаешь в отверстие пшеницу и крутишь. Что-то похожее на муку, сыплется в желобок.

Словом, это маленькая мельница. Но как она выматывает! Ты крутишь и крутишь, а в глазах плывут круги. Маме об этом не говорю, потому что она день-деньской крутит вручную веялки на току, так дома — падает, как только придет, и спит час-два мертвецким сном.

Иной раз маме удается в карманах принести две-три горсти пшеницы. Тогда я на жерновах смелю побольше муки.

* * *

Папа прислал маленькое письмо. Теперь уже с фронта. Я его запомнила наизусть.

«Здравствуй, мать! Здравствуйте, детки! Вчера приняли первый бой. У него, у немца, много всякой авиации, и он нас хлещет сверху. А мы — в болотах. Полегло наших — много. Ну я, воробей стреляный, пока жив и здоров. Письмо привезет наш земляк, который по ранению отправляется в родные места».

* * *

Братик Вася стал совсем плохой. Он почти ничего не ест и тает, как свечка. Мама пытается давать ему кусочек теплой лепешки и козье молоко, но он только рукой отводит. Глаза у него расширились, о чем-то просят, а о чем — никто не знает. Только один раз он тихо спросил меня: «Полька! А собаки по деревне бегают?». Я ему сказала, что собак почему-то стало меньше и что они почему-то не лают. Василек грустно заметил: «Люди от голода лопают...». Я просто удивилась такой фразе, а потом в ужас пришла: а ведь правда! Неужели это правда?!

* * *

К нам неожиданно пришел милиционер Ящук. Он даже не поздоровался, отстранил рукой маму и прошел к жерновам.

— Где топор? — спросил он.

Мама принесла старый колун. Ящук взял его и стал бабахать по жерновам. Верхняя часть разлетелась на три куска.

— Зачем?! — закричала мама.
— А затем, — процедил Ящук, — чтоб ворованные колоски не мололись.
— Ирод! — завопила мама.
— Ты не ори, а то в тюрягу упрячу!..

Милиционер ушел, сел на хромую лошадь и уехал в другой конец деревни.

Мы долго плакали, а братик бессильно колотил сухим кулачком по выпирающей доске на старой койке.

* * *

Наши давно отступают. В школе с год, как прекратились занятия. Говорят, что учительницы подались ближе к Курску, а директор, якобы, ушел к партизанам. А сегодня утром деревню обстрелял налетевший самолет: мы спрятались в подвал и долго не вылезали. Потом отошли от страху, вернулись в хату. Вася, побывав в сыром подвале, совсем стал тяжело кашлять, прямо заходиться. Ужасно стало, даже соседка не заглядывает к нам. Особенно жутко ночью.

* * *

Всю ночь земля дрожала от взрывов. Мы опять спрятались. Потом, под утро, все стихло. Мама тронула за руку Васю, а он уже не дышал. Она обняла его и завыла. Я тоже плакала. Потом мы вылезли наружу и ахнули: почти все близлежащие дворы были разрушены снарядами, а многие дымились. У нашей хаты выворотило только крыльцо да ворота: мы опешили.

Надо было в огороде похоронить Васю, что мы и сделали. А когда уже вырос холмик, мама испуганно схватила меня за руку.

— Глянь, — тихо прошептала она.

На наш двор заскочил мотоцикл, два солдата в зеленых шинелях звали к себе руками. Мы робко подошли.

— Матка, где советиш?! — спросил один на ломаном русском.
— Не знаю! — развела руками мама.

Они чертыхнулись и покатили с нашего двора. Потом, часа два спустя, вошла небольшая колонна машин. Немцы что-то громко кричали. Задымилась кухня. Солдаты стали размещаться в уцелевших домах. К нам вселились два человека. Один из них неплохо говорил по-русски.

— Матка, яйки и саля нам давай.
— Нет ничего. Одна курица есть и та где-то спряталась.
— Гут! — сказал немец. И вышел. Через несколько минут он вернулся, в руках у него была уже ощипанная наша Пеструшка.

Так начались дни оккупации.

* * *

Горько и странно вспоминать все, что пришлось слышать и видеть мне. Да и бумага кончается. Только вот два еще случая непременно отмечу. Первый из них: ударили заморозки, на большаке однажды показалась колонна людей, Светка со второй улицы прибежала ко мне:

— Наших пленных ведут, давай сбегаем туда...

Мы приблизились к большаку. Их, почти раздетых, вели в сторону Харькова. Некоторые шли, ступая голыми ногами в липкую грязь. Видно, красноармейцы от холода на ходу мочились — впереди, на брюках торчали сосульки...

«Батюшки, светы!» — шептала Иваненко, то есть моя подружка по школе. Один солдатик протянул в нашу сторону руку, и я успела сунуть ему кусочек лепешки.

— Хальт! — завопил конвоир. Мы быстро улепетнули.

* * *

И второй случай, о котором хочу написать. Была ранняя весна. Очень тяжелая, голодная. Ноги подкашивались от бессилия. Мама уже не могла ходить: ноги опухли, руки покрылись какими-то черными пятнами, говорила тихо.

— Доча, там, в уголке, я припрятала килограмма два муки. Все экономно расходуй...

Я кивнула молча головой. Боязни уже никакой не было, все страхи были позади...

Ночью мама ушла из жизни, сжав в своей руке мою ладошку. А когда я закрыла ее веки, уложила на лавку и скрестила на груди руки, обнаружила на груди, под кофточкой, похоронку, которую она мне так и не осмелилась показать. В ней всего было несколько слов: «...Ваш муж пал смертью храбрых в боях за Родину!».

ЭПИЛОГ

Дневник Пелагеи Говоровой лежит у меня среди самых дорогих бумаг. Я выбрал из него только те записи, которые особенно взволновали меня.

Прохоровка – Беломестное – Чернянка – Белгород
1992–1994


Источник: Ураков Г. С., Ураков Н. Г. Плывущая колыбель. Белгород, «Крестьянское дело», 1995. Стр. 18-26

На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025