АЛЕКСАНДР ФИЛАТОВ

ДЕД ЕВСЕЙ
Рассказ

Лопата бульдозера упёрлась в завалинку, выкрашенную коровяком и красной глиной, кое-где вытертую от долгого сидения и теперь засыпанную песком, непомерно широкую. Низкая от бремени лет хата вздрогнула, издала какой-то придушенный стук, похожий то ли на вздох, но существа неживого, то ли на шум падающего земляного пласта. Звон стёкол вторил стуку, и казалось: ударили в плохо натянутую кожу барабана и опоздало звякнули медяшками тарелок.

Серая машина, пуская дым в весенний воздух, напрягала силы, то истошно кряхтя, то раскатываясь рёвом. Хату раскачивало из стороны в сторону, она скрипела и выдыхала неясно застоялый воздух вместе с пылью из окон и распахнутой двери, но стояла, удерживалась на земле Бог знает какой силой.

Рабочий, переминаясь с ноги на ногу, взмахнул красной тряпкой, что-то прокричал одними губами, но машина остановилась мгновенно, словно этого и дожидалась. Показалась голова в кепке, и голос застоявшийся спросил:

— Чего ты?
— Попробуй со стороны огорода, тут не сдвинешь, крепка сволочина, — громко крикнул тот, с красной тряпкой, и ушёл за плетень.

Тракторист цикнул слюной сквозь зубы, кинул в рот папиросу и вылез из кабины. Топча зеленеющий малинник, воротничком огибающий хату, обошёл вокруг.

Мальчишки, уже без шапок, иные совсем раздетые, бегали тут же, суетились и визжали, дрались за какую-то железку, найденную в куче мусора, бросали безнаказанно камни в окно. Тут же стояли мужики, ещё нахлобученные, в фуфайках и кожухах, глядя на всё спокойно и простовато, беседуя так, почти ни о чём, изредка сопровождая только им понятным юмором работу тракториста.

Один выкрикивал: «Цибранул её», — и все хохотали, не зная, кого её, что значит цибранул. Но тракторист злился, и они были довольны.

Молодые бабы грызли семечки и судачили, стоя в тесном кружке: у них были особые бабьи разговоры, носившие отпечаток глубокой тайны до тех пор, пока кружок не размыкался. Лишь изредка какая-нибудь из них окриком, а то и кулаком предупреждала об опасности ребятишек, выхватывающих из-под гусениц то старый проржавленный замок, то еще более старую дверную щеколду.

Старухи были грустны, жуя беззубыми ртами свои разговоры, полные воспоминаний, каких-то путаниц и неразберих, прожитые неизвестно в какие века и эпохи.

Вся эта масса людей с раннего утра переходила от дома к дому вслед за машинами, оставив неуправленным хозяйство, некормленных поросят и уток, колхозные бороны и сеялки. Напрасно бригадир грозил кому-то, крича в толпу непристойности. Всё было неуправляемым и вот уже несколько часов шло непривычным чередом, подчиняясь стихии разрушения и нелепому восторгу. Ближе к обеду, охрипший, присмирел и сам бригадир, махнул рукой и придвинулся к мужикам.

Дед Евсей прикорнул, стоя на солнце, рядом с молодой яблоней, а может только так казалось, и трудно было понять, то ли он опирался, то ли поддерживал её.

Глаза его были прикрыты, и лицо, и он сам были безучастными ко всему, и происходящее вокруг было далёким, не имевшим никакого отношения к нему. Серая шапка с вытертой бляхой свисала сосульками с его головы на такую же серую шубейку, походившую на линялую курицу. И только варежки связанные «о прошлом годе» старухой, были опрятно белы, словно только теперь были подарены ею.

Прошло больше недели, как деда переселили в новую квартиру.

Но только однажды он побывал в доме на пригорке, куда перенёс свои пожитки. Не взглянув ни на что, часа три простоял у окна, уставясь в то место, где осталась его хата и где ракиты сыпали кашку-соцветия в родник, а тот нёс их с белого холма далеко в речку. Утром из ракит выплывало солнце, и тогда пели птицы. И до того привычна была их музыка, до того понятна, что уже начиная глохнуть, он все равно понимал её, по только ему понятному движению природы.

Тогда-то медленно сойдя со второго этажа, он подумал, что больше не ступит сюда ногой, пока будет стоять его хата у белого холма среди старых ракит.

Дед Евсей брёл медленно по просыхающей земле, боясь потоптать зеленя, оттого ступая мягко, ловчась и приседая. С каждым шагом он чувствовал, как в его душу вкрадывается неотвязчивое сомнение, а может, и маленький протест. Впрочем, он не мог объяснить этого, как того многого, что происходило менее через разум, чем через иные ощущения. Проводя всю жизнь в лесу, среди безмолвного мира, он сам научился быть безмолвным, не замечал человеческих слов, не видя в них ни смысла, ни даже какой-нибудь определенности. Живя, как и все, он не обставлялся словами, словно мебелью, оттого в душе его был простор, а равно, как в пустой квартире, не было в нем смысла, а только гулял сквозняк, принося с собой хроническую болезнь безмолвия.

Люди вокруг что-то планировали, суетились, строили и снова перестраивались, всё старое и обветшалое заменялось крепким и основательным.

Дед Евсей тоже строил не раз и не два, строил он, не думая перестраивать, но люди заставляли его делать то, что делали они, и то, что было сделано, ещё и ещё раз.

Вначале это были переселенцы, прожившие в его хате года два, и за этот срок успевшие нарожать троих детей; они помялись, собрали совет и решили, предварительно намусолив бумажку, заверенную в комитете бедноты и подписанную безлошадным Савелием, бывший блаженным, предложить молодому и могучему мужику и такой же молодой и крепкой бабе поменять место жительства.

Потом, уже в этих краях решали всё немцы. Те так и бумаги не писали, а прямо вырезали в глухой стене дырки, поставили пулеметы, и заскорузлый солдатик в одежде вермахта и валенках, снятых с русского, указал на дверь.

С этими, другими мыслями спускался дед Евсей с пригорка — подлинно лишь то, что часто твердил он, — иногда одним вздохом, а иногда отчетливо, говоря сам с собой. Порой он вспугивал мелкую птицу из-под кочки, которая где то мастерила себе гнездо. И тогда старик отступал назад, криво ухмылялся, будто извиняясь.

…Трактор взревел с новой силой, вздрогнул и попятился назад. Дед приоткрыл глаза, посмотрел на хату. Машина нащупывала место послабей.

— Эх, дед, — донёсся до него голос из кабины, — ты что на тысячу лет воздвигал эту штуку?

Дед Евсей ничего не ответил, взял лопату и медленно начал копать яму вокруг яблони. Рабочие затягивали канат. Хата была опутана, и красная тряпка взметнулась вверх. Трактор медленно пополз. Где-то заскрипело, клацнуло. Из толпы закричали:

— Отойди, порвётся трос — убьёт!

Мальчишек словно сдуло ветром, они рассыпались и затихли поодаль, разинув рты и руками вытирая блестевшие губы.

Трос ёрзнул, скользнул, запел басовой струной: крыша накренилась, посыпалась черепица, поднимая красную пыль. Дед выпрямился, поставил лопату, вогнав её по рукоятку в землю, и тяжелым шагом подошел к трактору.

— Не надо, — прогремел его голос, — это я строил.

Услышал ли его тракторист, нет ли, но на миг выжал сцепление, и не успела машина дернуться снова, как старик одним махом, словно медведь, оказался на гусенице и вытолкнул из кабины побелевшего тракториста. Все смотрели на происходящее молча, припоминая, был ли когда так зол дед Евсей. А он стоял, ссутулившись и опустив руки почти до земли, твердя без конца:

— Это я строил…

Тракторист, придя в себя, бросился к тарахтевшей машине.

— Это я строил, — перегородил ему дорогу дед Евсей, — я и поломаю.

Промолвив последнее, он испугался, но мгновенно на лице его изобразилась что-то азиатское, не нынешнее, кажется сама природа вселила в него дух уничтожения, разорения. Ненависти в лице как и не было, а была улыбка, широкая с косым прищуром, как у татарина, сжигающего монаха в православном храме. Он глядел теперь, не на тракториста, а на обезглавленную хату. Если бы она была живая, в ней содрогнулось бы всё, она провалилась бы сквозь землю. Так он простоял мгновение и вдруг нырнул за плетень, вытащил откуда-то топор, широкую и низкую лестницу и приставил её к хате.

Тракторист, напуганный, не знал, что делать дальше, взмолился визгливо, наскакивая на мужиков:

— Утихомирьте его, он мешает работать, а мне надо к вечеру покончить с проулком. Скажите ему!

Мужики, перемигиваясь, молчали, им хотелось ещё чего-то такого, что они любили иногда, когда равновесие и однообразие их жизни нарушалось, и иногда целые месяцы потом было предметом их разговоров.

Дед Евсей поднялся по лестнице, снял шапку, положил её на край чердака — и звякнул топор по бревнам. Он заработал все быстрее и быстрее. Начали падать доски. Густыми испарениями задымилась шубейка и седая голова. Топор вызванивал, ударяясь о тёс, тонкое «дзинь», но бревна не…

(Страница утрачена)

…волосы схватила: Сыночек, побойся бога — икона там осталась, материнское благословение. Полдня обломки разбирал. А икона там — доска замурзанная. Какая тут работа… А этот так в драку полез.

Дед Евсей постоял немного, ни слова никому, и снова взялся за топор, вгоняя клин между брёвнами.

— Евсей Иванович, добром прошу, так же нельзя, прикажу тебя силой снять, — разгорячился начальник.

Из толпы мужиков снова раздался голос:

— Чего привязались к старику, мало хат? Ломи другую, хоть мою бери, рядом стоит. Разберёт, управится. Ему некуда спешить.

Взвизгнула старуха:

— Мою тоже не трожь — сама управлюсь!

Отделился старик, похоже — годок Евсея.

— Послушай, отец, вот ты начальник, а тоже за своё. Привязался ты, значит, зря к старику. Любят у нас оговорить. У него в этом дому два сына жили. А где они теперь? — Не знаешь? И знать не можешь, потому — чужой ты тут. Что с ним пару-другую раз прошёл по ольшанику, так это почитай — ничего. А они утопли, сразу два, как пошли на омуток, на коньках кататься — так и остались там. Евсею в ту пору за шестьдесят было, им по девять. Тут соображать надо — память у него. Хоть они и не похожи были на него, глаза как стёкла опотелые, а любил он их — дай Бог. От немца они у тебя — брякнет спьяну кто-нибудь, да ему и трава не расти, улыбается себе. Когда их тридцать лет ждёшь, так от чёрта за своих примешь. Он не куражится, хата в памяти сидит с детьми и бабкой. Как выносили гробики вон из той двери, так он и лёг поперек, на пороге и молчит, ни слезинки, а только белеет на глазах. Я почитай, четыре войны прошёл, много там говорят всякого. Не верил бы, что на глазах седеют, не видел такого, а тут…

Он стал задирать штанину, показывая рубец на голени — память о войне.

— Да и за бабкой убивался, недаром, что стариком был, а звал её Дуняшей. Моя Дуняша сказала, моя Дуняша просила.
— Да поймите, это не я придумал, — взмолился начальник,  — и построили мы всё не хуже, чем это.
— Ну, ладно, я пошел, — сказал старик и покачал головой.

На землю ложился вечер. Вся низина залохматилась туманом. Где-то справа тарахтел трактор. На улице никого не было, кроме двух пацанов, идущих от реки с удочками и низками серебристых красноперок. Дед Евсей, уставший окончательно, без шапки, но уже в шубейке, слез на землю. Рядом валялась большая балка, несколько отрухлявленных досок. Вот и вся работа. Глядел он в пустоту, хотя казалось, что взгляд его направлен  на лоскут, натянутый на двух шестах, где были слова: «Даёшь плотину!».

Он шевелил губами что-то, ни на что не похожее, то ли выдувал из себя свист, то ли втягивал воздух, но свиста не было. Потоптавшись на месте с минуту, присел на бревно и заплакал, когда пацаны поравнялись с ним.

— Дед, смотри, заклевало, на паука хватает, а Юрка язя поймал по локоть, да спустил, крючок разогнулся.
— Ага, — ответил старик, пряча слёзы.

Ему хотелось рассказать мальчишкам, где можно уже попробовать линя, но горло сжалось, сдавило дыхание. Ему вспомнились сыны, вот так идущие с удочками. Он сам им плёл леску из конского хвоста, копал червей, привозил из района крючки и провожал по утрам на плёс.

Они были точно такие, и он не мог их представить тридцатилетними, да и как представишь, если им было только по девять с лишним. Странно, но явственно он вдруг услышал голос старшенького: (Двойнята одинаковы возрастом только для постороннего. Мать же знает первого всегда — с ним труднее, а второй напугает лишь на мгновение, но на свет появится почти шутя. И потом она вбивает это в голову отцу, и он тоже твердит: ты старший, мать помучилась с тобой).

— Папа, а кому по наследству достанется хата? Василёк-то лётчиком хочет стать. На что она ему в городе? Я вот лесником буду, как и ты, только выучусь. С пятёрками тоже можно на лесника учиться.
— Раз Василёк уедет — значит тебе, — говорила мать.
— А я старший.

Евсей дивился его премудростям, улыбался и гладил по белокурой головке…

— Вот тебе и наследство. Ни детей, ни дома. А может, подпалить? – мелькнуло в голове.

Но мысль эта была безрассудна, еще днём он сделал бы это не задумываясь, но теперь в нём всё поостыло, осталось бессилие, и боль от бессилия, и слёзы от боли.

Он мог сейчас не разрушать, а тихо и медленно разбирать, боясь нечаянно топором задеть за бревно, надломить клином косяк перегородки.

Как только мальчишки с удочками скрылись за поворотом, он снова взобрался на хату, снова взялся за топор. Но не бил, а тюкал, оттого могло показаться — ветер играет обломком дерева, повисшим на клинцовке, и оно легонько ударяется в такое же другое дерево…

Начало сереть, а потом и вовсе потемнело. С пригорка скатились дома новой деревни, но до них было так далеко, как до звезд, оттуда слышалось рычание машин и отдельные крики. Там были люди со своим неуправленным хозяйством, и они наверняка позабыли на время про Евсея. Тут был он, тихая низина и два три вора, где-либо тайком срывающих шифер с обречённой крыши и переносивших его к грузовику, спрятанному в лозняке. Они боялись шумов и не подходили близко. Но утром один из них в правлении сказал-таки, что возле Евсеевой хаты ночью была повозка, и кто-то грузил в неё черепицу.

Тогда-то и хватились Евсея. Ночевал ли он дома? Но никто ничего не знал. Лишь к обеду заговорили, что Евсей умер.

Говорили всякое: и о разрыве сердца, о смерти с тоски, вспоминали всякие случаи. Всем почему-то хотелось, чтобы смерть его была непременно необычной, лучше всего от удара, хотели, чтоб кто-то был тому причиной. Но местный фельдшер, поколдовав с минуту над ним, что-то проговорил санитарке на ухо, и пошел писать заключение. На белом листке из тетради он вывел следующее, разочаровав всех:

«Марушка Евсей Иванович, 1893 года рождения, умер по старости».

И отправил бумагу в сельсовет.

<1987>


Публикуется по авторской машинописи






Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2016