Они были неразлучны с самого рождения. ОН и ОНА...

Куда бы ни забросила их судьба, они всегда были вместе.

ОНА – изящная и неповторимая, с нежным трепетным голосом и совершенством линий.

ОН – прямой, благородный и удивительно чувственный.

Когда ОН касался ЕЁ, все вокруг замирали и востор­женно следили за ЕГО движениями.

А ОНА от прикосновений этих издавала чарующие, завораживающие звуки, от которых становилось сладко и грустно, и невольные слезы катились по щекам изумленной публики...

И поднимался вдруг просветлен­ный человек во фраке и склонял благодарно седую голову, дер­жа в одной руке скрипку, а в другой – смычок. И падали к его ногам живые цветы и воздушные поцелуи.

А когда стихали аплодисменты и все удалялись, в тесной уютной гримерной укладывались рядом на нежный бархат футляра ОН и ОНА...

Преуспевающий, уже немолодой беллетрист Шито-Крытов обдумывал жизнь свою. Поглядывал на яркие обложки собственных изданий, для которых была выделена полка в его кабинете. Книг собралось более двух десятков, объединенных неизменным персонажем с отчаянным прозвищем Скаженный, порожденным буйной фантазией автора, пишущего в модном ныне жанре криминального романа.

Скаженный – ветеран всевозможных локальных конфликтов, израненный, контуженный и отравленный нервно-паралитическим газом, был неуловим, неуязвим и вездесущ. Всегда действовал в одиночку, ни­кому не доверял и обладал поистине неограниченными возможностями. Ничто не могло остановить его в борьбе за справедливость. Скаженный, по мнению многих, боролся со всем, что шевелится: с мафией и коррупцией, с терроризмом и незаконным оборотом наркотиков, с ФСБ и ЦРУ, а также с прочими разведками и группировками, подвернувшимися ему под руку. Какие бы изощренные ловушки ни готовил герою Шито-Крытов, каких бы подонков ни подсылал на страницы своих романов – Скаженный неизменно выходил сухим из воды, чем снискал всенародную любовь и высокие тиражи.

Жили-были Мальчиш-Кибальчиш и Мальчиш-Плохиш. Первый – безработный, второй – беззаботный маменькин сынок – мажор. Кибальчиш торговал газетами в метро, Плохиш – втихую маменькиными драгоценностями и валютой. Бедный Мальчиш все деньги тратил на лечение матушки, а богатый – жил припеваючи, да еще и вымогал у мамаши на карманные расходы. Но объединяли Мальчишей – безотцовщина и призывной возраст.

И когда обоим пришли повестки, то Кибальчиш принял со­общение стоически: подстригся под ноль, раздал долги, а мать отослал в деревню к бабушке.

Плохиш же впал в депрессию и беспробудное пьянство, наделал долгов, зарос, как хиппи, а родительницу послал «к чертовой бабушке».

На призывном пун­кте Мальчиши познакомились и подружились. Оба были одного роста и в строю стояли рядом. Как земляки, держались вместе и служили в одном полку.

Кибальчишу, как самому сознательному и исполнительному, доверили хранить Военную Тайну. А Плохишу, безалаберному и наглому, присвоили звание «ефрейтор» и назначили командиром над рядовым Мальчишом.

Я не пошел бы с ней в разведку:

Она наивна, как дитя,

Наступит на сухую ветку –

И нас в упор изрешетят.

Она не «шарит» в парашютах

И в маскировке дилетант,

Не разберется, кроме шуток,

Где генерал, где лейтенант.

Ей не хватает чувства локтя,

Она безжалостна в пылу...

Пусть у любви стальные когти,

Мы с ней останемся в тылу.

Из-за мыса без компАса

На простор нейтральных вод

Правит лодкою Герасим,

Крепостной собаковод.

Он веслом гребёт проворно,

Зрит в кручине на корму:

Там сидит, судьбе покорна,

Беспородная Муму.

И скулит, почуяв словно

Гибель близкую свою:

Без бумажки родословной

Ни в дугу и ни в струю.

А хозяин сам невесел –

Хоть с собакою топись!

Лишь вздыхает, бессловесен:

Где же правда? Где Гринпис?

И смиренно вяжет камень

Сыромятным поводком.

Он ещё с большевиками

И с марксизмом не знаком.

Он встаёт, сажень косая,

Ком отчаянья сглотнув,

И за борт Муму бросает

В набежавшую волну.

Волга-Волга, мать родная,

Волга, русская река,

Ты течёшь, обид не зная

Горемыки-бедняка.

Автор этой драмы горькой

Барин был. Ему видней.

Но прочёл про это Горький

И пошёл писать «На дне».

Затянут «велик» на этаж –

Он до апреля не помчится.

Земля оделась в камуфляж

Листвы, хрустящей, словно чипсы.

Деревья, что метёлки в ряд,

Погружены в травы заплаты:

Как будто – дворников наряд

Умчался получать зарплату.

Повсюду – в скверах и дворах

Пусты беспечные скамейки:

Здесь остывала детвора

От скоротечной дискотеки.

Уж мёрзнут лужи по ночам,

В квартиры спряталось веселье...

Играет ветер с каруселью:

Она теперь – ничья,

                             ничья...

На снег упавшим эполетам

Стрелецким дерзким декабрём

Я посвящаю строки эти…

Когда бы не был я поэтом,

То стал бы точно бунтарём

И сгинул в арестантской роте…

Не приживается покой

В моём крови круговороте,

Я кожей чувствую, в какой

Меня прирежут подворотне…

Я, взяв торта параллелепипед

И выбрав конус свежих роз,

Попал (простите за эпитет)

Под вектор Ваших чар и грёз.

Для нас обоих – аксиома,

Что наши плоскости сошлись:

Не в перспективе – в Вашем доме,

Как в уголке для биссектрис.

Покуда Вы, смущенье пряча,

В брильянта призме грели дар,

Я точно в центр стола коньячный

Поставил перпендикуляр.

И круг замкнулся… Оживая,

Скрестились взоров сектора…

И вывозила нас кривая,

Как сумма катетов стара…

Губ эллипс мне шептал: останьтесь…

Вёл на касательную путь…

И танцевал я с Вами тангенс,

Уставив косинус на грудь.

Всё ярче сферы щёк алели…

И всё милей овал лица…

И наши с Вами параллели

Устали длиться без конца…