Вечер скоро спустился с тёмного пригорка в Низинку к колодцу и оттуда уже окутал всю деревню. Стояла дивная погода – единственная, которая может быть в конце августа. Всю жару свою земля отдавала теперь так, что совсем низко застыл туман. Уставшие от своей жизни, нежились в росе листья и травы, не боясь ожечься лучей. Ветви осоки нарядились бусами паутинок. Хранила осока в том месте душу свою, склонилась к колодцу. Парным молоком земля пахла в тихой стороне под небом бездонным в Низинке.

Низинка – вторая улица деревни, одиннадцати домов по подножию пригорка. Несколько выше, через малый овраг и посадку, жила улица Калитва. Откуда она заимела свое название, точно нельзя узнать. Давно, может, от слова калитка, в честь хлеба доброго и приветности жителей её? Стояла Калитва на двух дюжинах хат, большая половина которых скосилась за пустотой своей.

Звалось это место с землёй тёплой под небом бездонным Зыбино. Купец такой был или от слова детского «зыба», что значит хорошо, тоже знать нельзя.

Но верно, Боже, нет на земле Русской забытых тобою мест! Это, может, далеко, где суета у храмов великих и от золота тесно, но не здесь. Здесь была церковь, да в каждом доме живом лик твой. Колодец твоим именем свящён, пока ходят – кланяются.

По левую руку от колодца, ежели на холм смотреть, обе улицы сходились на лобном месте. Зыбинская площадь, где некогда стоял магазин товаров повседневного спроса, а еще раньше – церковь. Давно уже, хоть и здесь совсем нет времени, молились на лобном, крестились и хоронить отсюда увозили на пригорок.

Как новое время пришло, в старом кирпичном здании революцию ждали. Но революция со всей полнотой своей не дошла сюда. Комитет ликвидировали за ненадобностью и стали в полуразрушенном здании карточки на существование выдавать, получать, распределять. Много брани слышали камни, много слёз видели, что к земле ближе, оттого долго стоять будут. Ещё через лет десять обосновался здесь, уже окончательно, магазин «Товповспрос», но и он большим доверием не обзавёлся. Примечательно, что в первые дни существования на деревне магазина, назнатые лихом жители сносили к нему свою утварь и добро хозяйское. А один бедолага, набравшись под утро седьмого дня, привел сюда жеребца. Долго рыдал коню в губы и будил соседей, отчего изнемог и забылся. К полудню, проспавшись, побрел со своим другом домой, и бредил, и ругался.

Но не брал магазин ни гусей, ни жеребят – права такого не имел, да и средств тоже. И шёл житель обратно с добром своим и не знал – радость то или после горя ждать.

Заведовать «Товповспросом» сперва человека из района присылали по средам и воскресеньям. Для того даже автобус рейсовый два раза в неделю перебирал лишние тридцать верст после конечной станции. Но если до окраины доехать на транспорте еще можно было, то вглубь, на лобное, только повозкой. Весной и осенью – совсем пешим.

Вот и вышло оно, за делом своим невыгодным, что передали заведовать магазином местному жителю Захару Доброму, коий на кобыле своей Любке два раза в неделю, от любопытства, встречать ездил рейсовый с продавцом из района. Автобуса с той поры к Зыбино не пускали долго.

Захар был человек незатейливый и простой до глубины души. Случись вам беседовать с ним, не видя лица и всей внешности, то, будьте покойны, окрестили бы его душевно расстроенным. И в дальнейшие минуты, и последующие встречи сторонились бы, как всегда такое бывает. Впрочем, тут и винить некого. Если человек, к примеру, вместо того чтобы жить, как предписано всеми, самозабвенно, без еды и питья, по лесам ходит и первому встречному изливается по поводу красоты изреза коры деревьев, он душевно болен, тут и раздумывать нельзя. Не ищите таких людей и не изучайте никак, не раньте душу. Ребенок, когда весь мир видит, сквозь него смотрит и чаще берет увеличительное стекло, чтоб разглядеть траву и то маленькое чудо, которое там живет, нежели созерцать огромное и почему-то великое. Однако всё впоследствии преобразуется и становится как должно. Но не у одиночек. Каким бы делом ни занимались они, ни обзаводились бы семьёй и работой, жирными мозолистыми руками и пухлым лицом, всегда это будет ребёнок со своим единственным любимым занятием.

Захар Добрый у соседей немногочисленных расстроенным человеком не считался, ибо знали они его давно. Единственно, относились к нему больше других непринужденно и открыто, как к заведомо чувственному и ласковому существу, созданному Богом. Каждый хотел говорить с ним о сокровенных своих пустяках, не требующих ответа, а лишь просящихся на волю вылиться. И не отвечал почти никогда Захар на беседы и не спорил никогда, а забирал, щурясь своими впалыми глазами, всё сказанное.

И встречать Захар продавца районного ездил опять же по своей детской болезни. Он давно маршрут такой выдумал: от дома своего на лобном до остановки, по Калитве, через худую, неполучившуюся ферму. Одним словом, там, где замечал посадку и имел возможность рассматривать большие лиственные деревья и маленькие побеги от семян разных, и тяжёлые от густоты своей заросли тёрна. Какими мыслями сердце его полнилось, о том и сам он вряд ли догадывался, а мы с вами, как досуг какой, выдумать себе это можем. Так и ездил, пока мужика в осень не встретил моросящей погодой. Подвезти, конечно, он сам ему предложил, осведомившись, что до лобного, а по пути выяснилось, что человек районный по делу ответственному. Как дошла лошадь до места, мужик вознаградил странного спасителя пятаком. Захар онемел сперва, сунул деньгу в карман и от Господа пожелал человеку здоровья.

Моросил дождь – осенний, затяжной, скучный. Грязная лошадь стояла у ворот и фыркала, и трусилась. Начинало темнеть. Захар зашел в дом и рухнул на веранде на старую сырую тахту с тряпьём и невесть ещё каким хламом. Ему было холодно. Он молчал, и через окно только, наполовину завешанное жёлтой газетой, сочился свет из комнаты на мокрое лицо его. Не осознавал он чувства своего. Единственным желанием, усилившимся до бесконечной любви и одиночества, было в эту минуту вернуть начало лета и всё тёплое и цветущее время, чтобы уехать изучать свою посадку и выдумывать любые жизни в этом мире желанных образов.

Забвение нарушила лошадь, как-то особенно громко фыркнувшая и напугавшая Захара. Она, особенно чувствовавшая его одиночество и неясную печаль, и до этого много раз пыталась дозваться своего любимого друга. Захар вздрогнул, мысли его переменились на обыденные, скучные и нелюбимые. Во-первых, почему в эти минуты пребывания на веранде к нему не заглянула Марушка? Это кроткое, несчастное существо – жена Захара Доброго, непременно должна была слышать его появление и обязательно поинтересоваться всем тем, чем интересуется каждый день и о чём печется всю свою жизнь.

Во-вторых, это лошадь. Захару стало невыносимо больно за неё, жалко и стыдно, что он оставил Любу одну в дождь у ворот в тёмный и неприятный вечер, а сам, неведомо какими чувствами, отправился лежать на тахту. Он спешно вышел и начал гладить её ладонями и лицом. Отцепил телегу, закинул в неё поводья и отвез под навес во дворе, с упорством, буксуя по грязи и листве, но лишь с целью, чтобы обидевшаяся лошадь его простила. Потом ещё раз обнял любимое животное и, касаясь лишь рукой её щеки, направился в сухой и справный сарай – место жительства Любаши. Захару по-прежнему казалось, что кожа и все мускулы и вены забытого животного время от времени вздрагивают, вспоминая обиду и холод, доставшийся лишь одному живому существу во всём свете. Он набирал воздуха в лёгкие что есть силы, открытым ртом прислонялся к шее Любки и медленно выдыхал согретый кровью пар. От такой ситуации глаза Захара крепко сжались. Картины жизни всей разложились перед ним и мелькали одна за другой. Вспомнилось начало…

Мать назвала его Захарушкой и в это воскресенье отправила вместе с отцом в село на привоз. Отец, злой и пьяный, своего несмышлёныша брать не хотел, так как имел другие планы насчёт поездки, и как только выехали к посадке, Захарушку с телеги вытолкал ногами и велел идти домой. Но этого поступка ему не оценить тогда было. С игривой и наивной улыбкой он обманул отца и зацепился сзади за ось и края телеги, продолжая мечту свою о дальнем путешествии с родным человеком. Не успела телега выехать из посадки к полю, к прямой известной дороге, вороной стал как вкопанный, будто стена из ужаса и страха выросла перед ним. Захарушка, желая до конца дороги остаться незамеченным и похвастать обо всём приключении по приезде, с оси спрыгнул и нырнул в посадку. Желание отца скоро добраться до села никак не сочеталось с непредвиденной остановкой, и вороному досталось ногой по спине. Но спина и так была немая от бесконечности хлыстов, наездник решил слезть. От первого удара носком сапога в живот вороной стал кричать и вздыбился так, что чуть не перевернул телегу. Отец зверел и как только подходил к очередному удару, коняка прыгал и плясал ногами. Наконец, он вспомнил, что в телеге лежит камень, некогда взятый с дороги для домашней печи. Задумав обмануть вороного, страшный человек улыбнулся и, тяжело дыша, потным и грязным лицом хотел обнять коня за шею, но тот отпрыгнул и фыркал. Чувствуя свою победу, отец подошёл к телеге, отыскал камень и спиной приблизился к шее животного. Нащупав локтем голову и ухо, он похвалил вороного несколько раз, дабы тот не ушел, и с разворота ударил его камнем по глазу и щеке.

Захарушка бежал до дома без перерыва и без сил. Падал и разбил всю голову и тело в кровь. Он не плакал ни разу, а просто кричал, и не вымолвил ни слова с того момента половину года. Если бы не добрая соседка и чудный её травяной настой, Захарушку схоронили бы в шестилетнем возрасте. За то время отец пил и убивал мать каждый день. А Захарушка был в жару и видел всё это, как сон, и только после смерти отца исправился.

Калейдоскоп воспоминаний вновь повернулся и предстал в голове Захара теперь уже совершенно бессвязными осколками прожитой жизни. От вновь пережитой печали и холода он всхлипнул коню в ухо, от чего тот вздрогнул и привел хозяина в чувства. Не оценив обстановки, Захар еще некоторое время стоял в сарае и вспоминал свое настоящее. Надо было идти в дом.

Дождь и ветер отрезвили Захара. Он чуть задержался на крыльце, как в сладость, превращая последние мгновения своей немоты и терпения, зашёл на веранду, где также сыро, и открыл дверь, ступая в созданный и придуманный тёплый уют.

Марушка подошла к столу, раскрыла казанок с картошкой, тронула ложку, как бы указав на неё, и села с краю лежанки. Она молчала, встречавшая и говорившая всегда первой. Она твердо решила теперь перемениться в этой своей мелочи, невеликой жизни в сырости, голых стенах и проклятой бледной лампе, которая светила одна и напоминала взгляду о никчемности существования. Но всё оказалось тщетным. Чтобы смениться, сердце надобно цельное и твёрдое иметь, да и знать, что за переменой последует другое, желанное, новое. А она не знала, укутанная рваньём и забвением, за целую жизнь от всего другого.

– Кого коняка сегодня возил? – спросила Марушка без имени и обращения, одёрнув на голове серую тряпку. Вечная, смирившаяся обида за немого и странного мужа вновь одолела её.

Захар чистил картошку, не раздевшись и никуда не смотря, сторонясь самого себя. Он знал, как и всегда, что настанет спрос, и каждый раз выдумывал себе поведение. Но всё происходило само собою, в безысходности и молчании. Его руки мокрыми ладонями студили картофель. Шкурка, отцепленная вместе с глазком, нечаянно забилась под большой грязный ноготь.

– Так, – отвечал он, выдавливая неуютную шкурку указательным пальцем. Это, казалось, усилит непринуждённость разговора.

– Опять, небось, какому лешему кланялся, – допытывалась Марушка. – Уж и дворы на нас пальцами не кажут, засмеяли до безразличия.

– А тебе чего? – отвечал Захар. – Живи так.

– Да куда ж так, Захарушка, я за тобой живу.

Захарушкой назвала она его. Бездушный калейдоскоп опять закрутил воспалённые мысли. Невесть откуда черпал он свои силы, склеивая прошлое, настоящее и будущее в плотный цельный комок. Может, от всей пустоты прошлого рождалась в этом маленьком мире великая сила, цепляясь и проникая в мелочи человека. Любое, огромное в своих масштабах событие, значение свое теряло здесь, будучи неизвестным и неизведанным.

Незаметно для себя Захар раздавил картошку на две половинки и держал между пальцев лишь серое сплющенное вещество. Впалые глаза его налились, действительность разошлась, отдаваясь в голове непонятными образами.

Бредовый Захарушка встал и подошел к супруге. Марушка сидела немой. Правой засаленной ладонью он пригладил её волосы и спускался по лицу, оставляя на щеке и шее комочки съестного вещества и малого конского волоса. Узнав тёплое плечо, рука замерла. Захар присел и уткнулся лицом в обрывки одежды, кутавшие талию и худые ноги Марушки. Так прошло мгновение, совершенно отказавшись от счёта времени, принимая состояние бесконечности, уютно чувствуя себя в маленькой частице жизни.

Марушка сквозь неясность смотрела на лампу, вокруг которой неустанно ходил мотылёк.

Высохшее от тряпок лицо Захара поднялось.

– Заботься обо мне, а я тобой проживу. Всё по-новому сбудется.

Через некоторое время всё действительно сбылось по-новому. Целую половину года до тепла Захар подвозил мужика из района по средам и воскресеньям и скопил за свою искренность некоторое количество пятаков и другой мелочи. Марушка жила также, но замечала или выдумывала себе перемены в муже. В любой мелочи она видела другое: чистота в хате и порядок из немногих, но мирно расставленных вещей казался ей много лучше, чем прежде. «Вот теперь-то по-новому», – думала Марушка, привязывая своё сердце к мужу до состояния любви.

Но любить человека всем сердцем опасно, потрошить его приходится до состояния омертвления. Сердце лишь питаться должно любовью, может, тогда оно займётся чем-нибудь полезным.

Зима прошла своим чередом, морозная и долгая, но в хате на лобном её не заметили. Захару всё равно было, а Марушка подгоняла окружающую жизнь своим ожиданием. Как только почернела земля и солнце прогнало последний грязный снег, Захарушка отправился в село на первый весенний привоз, куда люди сносили всё, что накопилось от долгого зимнего труда.

По обычной, известной с детства дороге ехали двое в одном мире, слушая всей кожей первое солнце и студёный ветер. Верно там, где уже играет горизонт, зачнется новое и сложится совсем иной судьбою, если захотеть сердцем и устранить себя за ненадобностью лишнего присутствия. Но желал ведь кто-то и этих двоих в смиренной беременной пустоте? Всегда желал, сладкой радостью созерцания своего чуда.

Мысли Захара никуда не углублялись, а неслись поверх нового света. Впервые он не видел прелого листа и не замечал отблеска на бугорках грязи. Надышавшись весной, он сам хотел прорасти откуда-нибудь.

Посреди дня морщинились брёвнами первые хаты, сжимаясь в черноте своей и сливаясь со временем, как судьбы сотен людей по всей земле. Полевая весенняя дорога разошлась на две более справные: одна шла к торговой площади, другая становилась улицей близкого к Зыбину села Крюково. Захар тормознул у развилки Любку, развернулся, свесил с телеги ноги и стал ждать. А ждал он Николая – хозяина первого дома, которого встречал каждой весной непонятно зачем.

Тем же временем несколько лет назад на этом месте его окликнул мужик и хриплой бранью спросил табаку. Захар не курил, но остановился, слез с телеги, желая слушать и просто молчать с живым существом рядом. Через полтора часа он снова поехал, впитав своими глазами всю жизнь пьяного хозяина, которого звали Николаем. Два раза за весь разговор Захара передёрнуло, и он повел головой: в первый раз, когда мужик признался, что стал слабеть и не может как следует избить свою бабу, второй – когда услышал вой из окон хаты.

На этот раз из деревянной калитки вышла старуха с высохшими, как два колодца, глазами и восковыми лощеными щеками. Она стояла и молчала перед новой жизнью, зарождавшейся в который раз, через грязный размыв дороги. «Наверное, умер Николай», – подумал Захар, уселся и отправился дальше.

На привозе люди щурились небу, и казалось, жизнь может продолжаться дальше. Старики и молодые помешались друг с другом, радуясь новому свету, и делились меж собой пережитым горем с прошлой весны. Люди несли сюда поделки и не для продажи вовсе. Каждый из них был умелец прятать от близких неясную тоску в деревянные бруски и разные прутики.

У самого входа на площадь на сырой земле сидел Николай с двумя плетёными корзинами и смотрел на солнце закрытыми глазами. Захар ничего ему не сказал, он уже подумал, что Николай умер. Лишь присел на корточки, выложил в одну из корзин деньги, а другую унёс с собой.

Если бы Захар осознавал свои чувства, всё вокруг бы по-иному складывалось. Но он верил, что людей освещает солнце, а они ему щурятся, давая жизнь своим мыслям, добру и горю в других людях. Выдумай он чего, родней всего ощущал бы небо за то, что оно всех видит и впитывает всё существование. И туда летит божья коровка, и ей вслед люди молятся, поднимая голову и закрывая глаза, чтоб ничего не забыть.

Сейчас Захар двигался по привозу без особого маршрута и намёка на покупки. Он гриб в руку брал и поделку разную, но ценности в деньгах не видел и клал всё обратно. Через некоторое время продавцы перестали с ним торговаться.

Монетки, хранившиеся с осени, Захар отдал в одном месте все. Проходя мимо сладких пряников и конфет, он замурашился и остановился, спиною чувствуя редкий голос или даже вопль обиженного человека. Всю дорогу, оказывается, за Захаром ходил глухонемой продавец, обвешанный платками и разной материей для сбыта. Не дождавшись внимания, глухонемой решил крикнуть, и для верности поступка дернул Захара за одежду. Да, они тоже могут кричать, не случись вам этого слышать. Хотя кричат редко, забывая свою участь и разбивая сердце о глухую немоту людей.

Продавец оживился и мычащей головой стал указывать на свои руки, увешанные платками. Прохожие и продавцы немедленно определили, что оба страдают одним недугом. Захар выскреб из-за подкладки горсть монет и, соединив ладони, поднес их к самому лицу убогого. Зачерпнув, как из чаши, немного меди, тот старательно уложил в корзину первого своего щедреца два платка. Один – огромный, шерстяной, с вышитыми золотыми и красно- черными узорами по краям, другой – скатерть или летнее покрывало, белое в горошек.

В очередной раз, отрёкшись от насущного, Захар стоял на месте со сжатыми ладонями и смотрел на спину глухонемого. Видя такой поворот дел, продавец сладостей немедленно развернул чудака и отоварил на всю оставшуюся в ладонях мелочь.

С полной корзиной Захар подошел к своей телеге. По всему видно было, что Любка заждалась хозяина – она кивала и часто пряла ушками уходящее на убыль солнце. Угостив животную пряником, родные обнялись и пошли домой. Больше Захар не ездил на привоз никогда.