Всю ночь Пелагея не сомкнула глаз. В голове гудели мысли, без спроса роились образы, душа болела, раскалывалась на части, глухую физическую боль чувствовала внутри Пелагея. Будто раздели её душу догола и морят то жаром, то холодом. Это была её последняя ночь в родном гнезде, на Смоленщине. Чуть свет ей подыматься, кланяться во все четыре стороны избы, в последний раз, привычно опустившись на колени, креститься на тёмный образ Богородицы, благословение её покойной матушки, прощаться с прожитым, прощаться с жизнью...

– Дочкины слёзки сладкие, – шептала Пелагея, чуть свет увязывая свои нехитрые пожитки и то и дело натыкаясь ногой на табуретку. Безмолвная табуретка будто ожила в эти минуты, будто прощалась, касаясь то одной, то другой ноги старой женщины. Словно кошка ластилась. С добрым сердцем встречала эту неожиданную нежность как бы ожившего дома Пелагея. Всю жизнь к её ногам кто-нибудь жался. Крутились возле занятой матери её малые дети. Толкались у ног в холодные зимы принесенные в избу телята. Потом подрастающие внучата жались к ногам Пелагеи, чьи руки были заняты нескончаемой работой.

И каждый раз, столкнувшись со спутницей её жизни табуреткой, Пелагея на минутку присаживалась в безотчетном порыве запомнить и унести с собой привычные ощущения родного дома.

– Знамо, чужбина – не матушка родная, – шептала она, привычно смахивая влажную пелену с полуслепых слезящихся глаз. Вздыхала, спешила убедить себя, что так надо. Надо ехать в то самое чужое далеко, так жестоко когда-то разлучившее её с мужем, осиротив её и детей.

– Валечка, кровиночка моя, – отогнав хватающую за горло тоску, шептала Пелагея, – ты поплачешь по мне. Сладки мне твои слёзки. Я ж недолго задержусь теперь здесь, на свете. Пора уж. Не утомлю, никого не умаю, старая.

На дворе загудел грузовик. По крыльцу прогремели сапоги сына. Привычно дрогнуло сердце. Сколько дней с того времени, как подрос её Николай, эти шаги отзывались в её сердце: вначале радостью – совсем большой, потом гордостью – кормилец, а вскоре уж и непонятной самой себе виной. У сына жена и дети, у сына своя семья, что же привязалась она к ним, живет и живет, старая. За жизнь вцепилась, как в чьё-то горло.

– Ну что, мать, готова? – в дверном проёме сын. Оглянулась на голос, дрогнуло сердце.

Будто впервые увидела: вылитый отец, чернявый и круглолицый. И глаза сейчас мягкие, добрые. Словно только что рассмотрел свою старую мать, вот-вот слетит с губ сыновье: «Не уезжай! Как же без тебя жить стану, матушка... Не уезжай! До скончания века быть мне теперь лишь отцом и мужем. Как же с сыновьей должностью... Не уезжай...».

Не сказал. Посуровел лицом. Порывисто дёрнул кепку за козырёк, скрыл глаза. Дрогнула упрямая складка губ.

– Погодь-ка, погоди! – закудахтала привычно Пелагея. Так и встало в глазах обиженно-раздражённое лицо невестки.

«Оно и вправду, – закивала про себя мать, – бабе шестой десяток, а в доме все будто в гостях. Вот и нынче, ревниво бухнув дверью, ушла с глаз долой убираться в хлеву. У самой уж дети выросли и поразлетались из дома, у самой внуки пойдут, а хозяйкой-то по привычке кличут её, старую Пелагею. Хоть, если разобраться, какая она хозяйка, одно название. Почетное звание – и только».

В этих стенах, поставленных когда-то её молодыми руками да руками её мужа Павла, каждая трещинка мила ей, каждый сучок как родной. Здесь познала любовь и радость материнства. Но и реки печали выпиты здесь. Отсюда уходил на фронт ей молодой муж, здесь боялась получить похоронку и дождалась, наконец, счастливого письма, оборотившегося в беспробудное горе.

Сколько раз удерживали на плаву вот эти сучочки. Зацепится за них в последнем отчаянии невидящим взглядом и шепчет бескровными губами: «Дай силы, Господи! Дай силы!» Отходило сердце, притуплялась, пряталась в потаённые уголки души боль. Чтобы жить дальше.

Широко прошагав мимо Пелагеи, отчаянно и резко в одну руку сын хватает материнские пожитки, другой берет за худенькие плечи мать. И вдруг роняет дорожную кладь. Со стуком падает она на пол. Резким движением сын сбрасывает с головы кепку. Зачем-то расстёгивает до конца куртку. Теперь он весь тут, такой родной, близкий, обнажённый в своём последнем порыве перед матерью, которой так и не вернул сыновний долг. Закрутился в своей жизни? Поскупился на ласку? Постеснялся?