Тёплый сентябрь города начался под музыку школьных «линеек». Снова ветви берёз на улице дождались окончания занятий, чтобы заигрывать с макушками младшеклассников. И они заигрывали и, прислушавшись, затихали…

– Ну и что, – отвечал один мальчик, у которого была расстёгнута на животе белая рубашка, – меня хоть куда угодно завези, я тоже вернусь домой…

Видом одноклассник от своего товарища не отличался. Рюкзачок держался одной лямкой за острое плечо, а вторую хвостом тянул по тротуару.

– Я тоже смогу… но мы люди, а они кошки… Здравствуйте, – громко сказал школьник и невозмутимо вернулся к беседе.

– Здравствуйте, – встрепенулась Александра Тихоновна и, прищурившись, добавила: – Здравствуй, Максим.

Дети свернули во двор, а старушка осталась стоять на углу улицы под глухой стеной многоэтажки. «Ох и сосед, – весело подумала она, – утром спровадили как жениха, а к обеду что наш Петька скотник…»

Крохотный железнодорожный полустанок на юге России пытался расплавить летний день. Под старыми тополями удивлённо замерла трёхглазая избушка, свежевыбеленная по фасаду. Она словно боялась ступить на дырявый асфальт площадки, где облысевшие яблони не давали никакой тени двум скамейкам. Казалось, серебряные нитки рельсов, дрожащие от зноя, и те здесь случайны. Душная тишина навалилась телом на округу и уснула, заслонив собой ветер. Напротив, откуда вдруг послышался крик петуха, за строем берёзовой посадки потеряла рукав когда-то большая деревня.

Капитан милиции Бударов, полусогнувшись, сидел на скамейке и кислым взором наблюдал за коричневыми кузнечиками. Они выпрыгивали из рыжей выгоревшей травы на зелёную лавку и падали вниз… Пот с лица вытирать уже не хотелось. Махнув еще несколько раз фуражкой перед носом, он бросил её рядом на затёртую кожу папки с протоколами и посмотрел на сидящего поодаль молодого человека.

– Штаны в креозот на рельсах вымажешь…Слышь, стажёр, иди сюда.

Парень развернулся так, чтобы не смотреть под тень деревьев, кивнул.

– Что…

– Подойди, пожалуйста…

После вчерашнего капитана сильно мучила жажда. Он и не должен был сюда ехать – отпуск, но его «очень» попросил начальник, который был сегодня «ответственный», и пришлось согласиться. Должность капитанская, а на пенсию лучше уйти майором… Бударов хотел послать напарника в магазин, хоть бутылку вина пусть купит, но в последний момент передумал.

Думал пойти дождь… Долго думал…

Шептался с небом о мелочах погоды…

Но передумал…

Серые тучи ушли за горизонт, и солнце продолжило играть с землей в жаркую жизнь…

Здесь, на гектарах городской свалки, даже ветер ходил осторожно, порывами. От бесконечно-смрадного дыма отходов жизнедеятельности солнечные лучи высоко задирали взоры и, преломляясь, брезгливо бежали в лесопосадку, за которой раскинулся одноэтажный посёлок с тупиковой веткой железнодорожного полотна. С раннего утра до раннего вечера подъезжали грузовые машины с мусором, выгружались и торопились уехать в чистый город…

Алёшка слышал их и вначале надеялся, но за это время у тринадцатилетней надежды сначала пропал голос, а затем голод выгрыз ночь-день так тщательно, что даже тупая боль в теле стала казаться мамкой. Мальчик, как придавленный щепкой червь, упирался на изодранные локти, и пытался сделать движение. Ему удавалось проползти несколько сантиметров…

Сегодня свою скорость он определял по свисающему из кучи хлама медицинскому бинту. Обползая терриконы мусора, Алёшка грезил, что шум жизни приближается, но потом всё путалось, и он сиплым стоном отчаянно звал Найду. С дворнягой мальчик познакомился, когда пришёл в сознание…

Ехал и думал, какие разные России…

Пешеходно-тротуарная, с троллейбусным оттенком и уютно-автомобильная, с длинным языком асфальта. Встретятся две России, а поговорить не о чем – слова есть, а сидений для них нет. И лишь одно объединяет и примиряет всех – желудок. Именно поэтому я мчался на своих «Жигулях», которых томил кризис почтенного возраста, по третьей России – холмисто-пыльной грунтовке, с впалыми щеками деревень. Ни на одной карте мира нет этой полевой дороги, да, пожалуй, и пролетающих мимо строений тоже не существует... Мне нужно было миновать эти бесконечные спуски-подъёмы-зигзаги со щетиной лесопосадок, чтобы короткой дорогой попасть на следующий поселковый рынок в расписании недели. Товар продавался плохо, и я решил качество времени перевести в количество мест. До обеда – на одном базаре, после – можно захватить другой, благо география просторов позволяла. И я торопился. Машину плавно подбрасывало на гладких ухабах жаркого лета, а дорога сзади пыталась пылью скорее высыпаться в небо. Но там свои порядки – голубое полотно уже было занято белыми булками облаков, и пыль, как людская суета, оседала в поле…

Лента грунтовки тянула вниз, и заросший разнолесьем овраг неожиданным склоном стал заглатывать автомобиль, словно аист лягушку… Не сбрасывая скорость, съехал вниз – прижал педаль тормоза и включил «вторую» передачу. Эх, задние амортизаторы, похоже, снова придётся менять – зад сильно грюкнул бампером о землю…

Кабинет директора был похож на операционную. Белые стены, длинный зеркальный стол, вначале которого аккуратно под стеклом разложены многочисленные экспонаты молочных продуктов, и в конце сидел он. Симпатичный человек средних лет, в тёмно-синем костюме, разговаривал по телефону. Стоял тонкий запах копчёного сыра.

Лидия застыла у дверей, ожидая приглашения, и, разглядывая широкое окно без подоконника, слегка волновалась. Из глубины кабинета донеслись знакомые слова.

– Что? Какой «Запорожец»…

– Ой, вы извините, это, наверное, наш, – робко произнесла женщина и сделала два шага вперёд. Она сбивчиво начала объяснять, что они ненарочно заехали на территорию их предприятия.

Мужчина улыбнулся и, отложив трубку, чуть приподнялся с кресла.

– Проходите, пожалуйста, присаживайтесь.

Затем, откинувшись назад, он неуловимым движением расстегнул пиджак и придвинулся к столу. Взял чистый лист бумаги, тонкую блестящую ручку и только после этого вопросительно посмотрел на посетительницу.

– И по какому вопросу? Вы у нас работаете?

Положив на колени сумочку, Лидия дёрнула подбородком, словно нитку перекусила, и, поправляя платок, заторопилась.

– Нет, я не за себя… То есть я не у вас работаю. Тут вот что…

Директор тепло улыбнулся.

– Как вас зовут?

– Лида… Лидия Ивановна, – слегка удивилась женщина и спрятала под стол широкие ладони с грубыми от труда пальцами.

– Лидия Ивановна, вы не волнуйтесь так. Давайте всё сначала и по порядку. У меня всего лишь один приёмный день в месяц, а людей вы сами видели…

Надорвал мороз край небесной перины и посыпался снег… Летел и летел из холодной тишины да в шум новогодних улиц – считал этажи высоток, заглядывал в праздничные окна – слушая сказку наступающего вечера… Зацепился за пленную девушку-ель, которую связал и бережно нёс весёлый подвыпивший дядька в большой меховой шапке… Упал и растаял на бледном кончике носа мальчишки. Тот вылетел птицей из клетки школы в расстёгнутой куртке и вдруг застыл, глядя вверх… На другой стороне улицы, у дверей кафе, дружно курили подростки, и снег на короткое время исчезал в облаках дыма и послушно ложился на ступеньки… На повороте дороги, рядом с киоском «Роспечать», визжала шинами «Газель», пытаясь въехать в незаметные ворота Центрального рынка, но буксовала и скатывалась задом в переулок между зданиями… Выстрелом хлопнула металлическая дверь подъезда и тут же громко замигал фарами снежный сугроб… И только ветер никуда не торопился. Сел сорванец под окно первого этажа и начал с интересом разглядывать перекопанную местность приостановленной новостройки. С кем бы Новый год сегодня встретить?

В глубине двора двухэтажный старик из бурого кирпича, склонив свою седую голову, прислонился побитым шифером к фундаменту панельного юноши и пустыми глазницами оставшихся окон, исподлобья смотрел на проявляющиеся огни немых строений. У крайней его стены два нижних окна были застеклены… Ветер заметил эту особенность – мгновенно пересел на мрачный карниз и взглянул в темноту…

Ильич, шестьдесят четыре года, смотрел из этого окна. И сейчас он неожиданно вспомнил, что точно так, на том же самом пригорке буксовал первый автомобиль, который он видел. Когда же это было? Наверное, после войны? Мальчишки, мужчины, все принялись толкать это «чудо» под горку…

Второй новый год в этом тысячелетии выдался морозным. Холодно было и в квартире Василия Степановича. «Хрущевка» ссохлась жилами батарей, неохотно отдавая тепло двум комнатам. В одной из них отходил от праздника внук, пытаясь выскочить из запоя. Если бы не вздохи за стеной и редкие скрипы старой мебели, то в зале, где в кресле расположился долговязый старик, можно было бы услышать, как стучат спицы. Василий Степанович вязал. Неумело орудуя большими иглами, он изредка вглядывался в немой телевизор. Звук был специально выключен, чтобы не отвлекал. Бомбят Афганистан. Злые лица сменяются равнодушными. Хохот, плач. Огни, настоящие и искусственные. Все это он уже пережил много десятилетий назад. Сейчас главное к утру поспеть. Олюшку порадовать. Нитки путались, пальцы слушались уже неохотно, потому что рукодельничать он начал еще с вечера и первый раз в своей жизни.

Супруга, Ольга Ивановна, уже две недели лежала в больнице после операции. Он ежедневно навещал ее, приносил передачи, и когда здоровье пошло на поправку, его стали пропускать в палату. Целый день он просиживал возле любимой, а время неумолимо спешило к вечеру. Когда палата выздоравливающих не находила иных граней обсуждения российского здравоохранения и затихала, Василий Степанович ставил стул поближе к кровати жены и они молчали. Просто долго смотрели друг на друга и шептались глазами.

Ты только ешь, а то я знаю тебя… Я ем, ем. Не волнуйся… Василёк, ну зачем ты меня обманываешь… Девушка, не кипятись. Ты лучше скорей вставай… Холодильник здесь не работает, а ты продуктов столько наносил… У тебя сейчас такой вид, как, помнишь, зимой на лыжах… Возьми хоть здесь покушай, пропадёт… Когда в первый раз целовались, ты точно так смотрела… Ну поешь… Я губы тогда обветрил, а ты замерзала и терпела, дурёха… Ну-ка, я сказала. Хоть яблоко возьми… У тебя ничего не болит?

Так они сидели и ласкались взглядами, пока не входила медсестра. Пора уходить. Старик поднимался на ноги и долго еще не мог оторвать нежных глаз от любимого лица. Разглаживал морщинки на одеяле, что-то переставлял на тумбочке. В который раз поправлял тапочки и полотенце на спинке кровати и под улыбку супруги, тяжко и с неохотой уходил. А вчера она попросила купить носки шерстяные, холодно стало в палате. И захотелось самому связать. Вот Олюшка будет рада! И у него получилось. Один носок уже был готов. Он посмотрел на часы – половина четвертого, и с удовольствием подумал: успею…

Раннее утро застало Василия Степановича на кухне. Переливая в термос куриный бульон, он напевал какую-то мелодию, услышанную по радио, и был в великолепном настроении. Она так привязалась, что, выйдя из квартиры, продолжал тихонько насвистывать. Заснеженная улица уже наполнялась людьми. В длинном пальто и огромной енотовой шапке, старик поспешил в больницу. По дороге попалась ледяная дорожка. Неожиданно человек, похожий на гриб, разбежался и с диким свистом стремительно пролетел по глади тротуара. Затем молодецки развернулся и, поправив шапку, на ходу оглядел сумку.

На входе в приёмный покой Василий Степанович широко улыбнулся медсестре и озорно пропел:

– Сударыня, пред вашей красотой померк весь жемчуг!

Женщина что-то писала в журнале. Встрепенулась, но не успела даже приподняться. Старик уже бежал по ступенькам на четвертый этаж.

У входа в отделение его остановил врач. Василий Степанович только сейчас понял, что не разделся, и теперь смотрел на доктора веселым проказником. Снежный нелепый колпак, мрачный вид и большие очки вызвали у старика смех. А потом…

А потом все взорвалось. Разлетелись вдребезги стены, рухнули потолки и начал проваливаться пол. Пыль слов не давала лёгким вдохнуть и мгновенно оседала на одежду, на белые халаты, собравшиеся вокруг. Он не верил. Этому нельзя было верить, и не было сил убедиться. Старик стоял весь в побелке сочувствия и смотрел под ноги, куда уронил сумку. Термос разбился, и по рыжему линолеуму растекалось пятно горячего золотистого бульона.

– …у нее просто ноги замерзли, понимаете? – жалобным голосом задрожал Василий Степанович, – носки вот… у нее ноги. Мы на лыжах в 56-м… после института… по молодости… носки вот.

Скоро пыль улеглась. Линии, фигуры, запахи стали обычными.

…проснулся, и хочешь встать… выходишь из ванны… поворот головы… смотришь в окно… взялся за ручку двери. А её уже нет… Ты бежал по ступенькам, а её…

Миг, секунда, а звезда погасла. Остался только свет, испепеляющий памятью, – свет любви. Мучительный и неповторимый, и вечный, который не погасит даже смерть. Эта не даёт взять ничего с собой, кроме любви…

Тихо, словно боясь потревожить, падает снег на кресты. Под одним на корточках сидит седой старик. О них он вспомнил только сегодня. Разгребая мёрзлую землю непослушной полупарализованной рукой, Василий Степанович сделал в холмике ямку и нежно положил туда носки… Нельзя ей без них. Ноги она себе подморозила. Молодыми тогда были…