Очнулся отец Виктор от неурочного колокольного звона. Сквозь несуразную какофонию, перемежающуюся редким набатом, было отчетливо слышно, как тикают настенные часы. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!» – прошептал он и перекрестился, чувствуя, как прорастает боль в голове с каждым колокольным ударом. Заснул он недавно, с большим трудом, утомленный вечерней службой.

За окном почти рассвело, и неистовые перепевы соловьев ясно доносились из ближайшей рощи несмотря на колокольный звон. Там же за створками рам протяжно кричали коровы, ожидавшие утренней дойки, им вторили редкие крики петухов, а тяжелое хриплое дыхание отца Виктора перекрывало все утренние звуки села Порошино. Литургия должна была начаться в 9 утра, значит, пьяный пономарь, он же алтарник, Сергей, забрался на колокольню и чудит. Старый кот Мурзик, спавший в ногах отца Виктора, тоже проснулся, тихо мяукнул, раскрыв беззубую пасть, и снова уснул. Отцу Виктору не надо было видеть кота глазами. Среди множества икон в доме священника была особенная, икона Николы Кошатника, которую привезли в подарок паломники с Кипра. Сейчас зверок опять уснул, но оба знали, что, куда бы ни пошел отец Виктор, хоть служить требу на дальние выселки, хоть на литургию в храм или просто на огород, кот неизменно будет рядом, данный судьбой сопутник старика. Отцу Виктору недавно исполнилось 69 лет, и возраст этот усугубляли болезни, одиночество и тяжкий образ мыслей.

А колокол все звонил, муторная какофония звуков царапала нервы, вызывая гнев, и отец Виктор опять стал шептать Иисусову молитву, чтобы отогнать искушение. Он медленно поднялся с кровати, прошел в чуланчик и по возможности быстро справил нужду. Журчание мочи под радужные звуки святыни было неприятно. Вернувшись в избу, он стал поспешно надевать рясу, путаясь в рукавах и пуговицах. Электронные часы, подаренные сыном, высвечивали зеленые цифры 5. 08. Уже пробудились мухи и муторно бродили в утреннем сумраке, цепляясь лапами за потолок, перелетали к буфету и жужжали. Неожиданно возникло отчетливое пение соловьев, смолкло мычание коровы в соседнем доме – началась утренняя дойка. И колокол прекратил свое звучание.

Отцу Виктору очень не хотелось вставать, идти к колокольне, подниматься по лестнице и ругать пономаря Сергея, который станет пьяно бормотать о своей немощи к греху винопития, шамкая извиняться, дыша самогонным перегаром, каяться, едва подбирая церковные выражения, и тянуться губами к руке отца Виктора. Только мысль увидеть солнце, пламенно-алым кругом восходящее над лесом, еще не знойное, но кроткое, нежное и чистейшее в своей первозданности, заставило отца Виктора с натужным стоном надеть валенки на больные ноги и медленно выйти на крыльцо.

Подняв глаза к еще мутно-синему небу, отец Виктор зажмурился и улыбнулся.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!»-прошептал он в каком-то восторге и зашагал к колокольне, которая высилась в нескольких метрах от храма Покрова Пресвятой Богородицы. Оттуда-то, сверху его путь сопровождался щебетом птиц, трепеща крыльями метавшихся над землей, уже готовой произрастить злаки, как и тысячи тысяч лет назад. «Которых питает Господь от земли сей скудной», – подумал отец Виктор, чувствуя, как с каждым шагом оттаивает боль в ногах. Созвучная Писанию мысль преобразила суетное пробуждение, досада и раздражение исчезли. Он кивал, сам того не замечая, каждому звуку стихий и животных, каждому стебельку, что гнулся под стопой его валенка. Старик чуть улыбался, медленно шагая по тропинке, и, словно споткнувшись, замер на месте. Внезапно, почти осязаемо он ощутил близость неба, откуда щебетали птицы. Будто Спаситель стоит невдалеке на пригорке и наблюдает за ковыляющим старым священником, улыбаясь в ответ. От этого ощущения у отца Виктора пресеклось дыхание, и широко открытые глаза, восторженно впускавшие благолепие утренних стихий, часто-часто заморгали от слез, выступивших на седых ресницах. «Слава Тебе Боже наш, слава Тебе», – безотчетно прошептал отец Виктор, и хриплый зов внезапно разорвал естество звуков природы. «Батюшка, благослови». Словно бурей сорванный с дерева лист, мгновенно унесло и восторг, и умиление, и фигуру Христа на пригорке. Едким смрадом самогонного перегара и потного тела обожгло ноздри.

Уродливо скривив спину, обращая к отцу Виктору бугристые серые ладони, на тропинке стоял Мишка, мужик с соседней улицы. Из ощерившегося рта рвались похмельные шумные вздохи, капельки пота сверкали на лбу в черных от грязи складах кожи, в седоватой щетине, дрожащем подбородке. Из свалявшихся клочков белокурых волос торчали стебельки травы, щепки, кусочки земли, а в глубине синих глаз истово и одержимо таращилась на старика неутолимая жажда. «Благослови, батюшка. Дай червонец. Благослови, дай червонец. Блааслави», – выкликал хриплый голос. Отец Виктор молча прикрыл ладонью глаза, перекрестил соседа и зашагал дальше. За спиной раздался отчаянный стон, и хриплый голос прорычал: «У тебя, старый пидор, миллионы в подполе зарыты. Все знают, что сынок твой, бандюга, у тебя свои деньги прячет. Ну дай червонец. Благослови, батюшка. Сука».

Прошлым летом Мишка подлатал крышу в избе отца Виктора. Хотел батюшка рассчитаться с ним крупой, постным маслом или деньгами. У того было трое детей, больная жена, а все равно пришлось давать расчет самогоном. Ни деньги, ни крупу нельзя было давать Мишке или даже его жене. Все равно отберет и пропьет. «Боже, на все воля Твоя», – с внезапным остервенением подумал старик.

Когда-то жаждал отец Виктор скорой смерти, потому что дерзко мыслил Самому Христу задать вопрос лицом к лицу, подобно Иову-пророку. И хоть не сложился еще тот вопрос в уме человеческим языком, но великой укоризной исполнялось сердце старого священника на устройство Божьего мира. Понимал, что великий грех дерзать на укоризну Творцу, но перебороть искушения не мог, не хотел.

С шестидесятых годов, как принял от юности отец Виктор сан иерея, тянутся все несуразные, нелепые времена, когда православный только терпеть и молиться смеет, а бороться с ложью мира за оградой храма не дерзает, будто умерли все для Бога, существуя в суетном мелькании среди тленных призраков и праха. Тогда, в стародавние времена, смеялись над священниками, закрывали приходы, рушили храмы. Приходили молодые, полные сил юнцы и юницы, похабно вторгались в самый алтарь в срамном виде и по-доброму разъясняли: «Батюшка, ведь бога-то нет. Гагарин и Титов летали, ничего не видели. Отдайте храм под клуб, мы будем новую культуру строить». И строили изо всей мочи: пели песни, играли спектакли, читали стихи. И однажды вскипел в отце Викторе гнев по естеству, как когда-то у Финееса, сына Елеазара, схватил он копие, которым режут хлеб для причастия, и ринулся на врагов Христовых. Нож комсомольцы быстро отняли, батюшку усадили возле оградки храма и сказали: «Отец, война давно кончилась. Если ты веришь в Бога, мы тебе не мешаем. Верь. Но и ты не мешай нашей вере, а не то...» С тех пор молчал отец Виктор, сокрушаясь, что не имеет дара молитвы за гонителей своих.

И ни слова не возразил отец Виктор, когда закрыли в 1963 его храм Покрова Пресвятой Богородицы, перевезли иконы в краеведческий музей, а серебренный наперсный крест забрал себе первый секретарь райкома, чтобы подарить какому-то начальнику в области. Пробовал он опять за нож взяться, когда пришли забирать крест агенты тайных служб якобы в музей как художественную ценность. Жесткие молодцы в штатском четкими движениями заломили священнику руки и под рыдания матушки, прижимавшей сына-младенца к груди, увели с собой отца Виктора. Продержали его в областном КГБ трое суток, да и отпустили с миром. «Иди и не греши, святой отец», – улыбаясь, сказал ему какой-то начальник. Вот только матушка была на сносях, когда его уводили. От переживаний случился у ней выкидыш. В районной больнице жизнь Варваре спасли, но рожать она больше не могла.

Остались у отца Виктора ряса, изба, сын Иван, жена Варвара и кот Мурзик. Местный владыка не мог дать ему нового прихода, потому что храмов осталось совсем мало. Съездил отец Виктор в лавру к своему духовнику, каялся, что не может молиться за гонителей, что отчаялся, а потому возникло искушение гордыни. Плакал от сердца, думал, смилуется Господь, вернет дар смирения и любви. А потом слезы иссякли сами собой, ожесточился отец Виктор, и великое молчание запечатало его сердце. Только Богу из глубин оцепеневшей души пытался он изредка говорить о своем сокрушении. Что-то едкое, мутное возникало в мыслях, царапая душу каким-то скрежещущим удовольствием, заставляя презирать это заблудшее стадо, бунтующее без пастыря, нелепых бабушек, которые непрестанно жаловались на ближних своих, требуя у Бога наказания невесткам, зятьям или своим пьющим мужьям за ничтожные обиды, убежденные, что будут созерцать их муки в геенне огненной из рая, который наверняка им предуготовлен, а тем вечная мука. «Непременно им предуготовлена. Ведь так, батюшка? За те страдания, что они причинили?»

После того как в бывшем храме открыли цех по ремонту сельхозмашин, а самого отца Виктора назначили сторожем лесопилки, порошинцы все же продолжали приглашать его на требы. Отец Виктор отпевал покойников, крестил младенцев, венчал молодоженов. Однажды он отказался отпевать самоубийцу, мужика, повесившегося от белой горячки, но родственники пригрозили сжечь ему избу. И отец Виктор подумал: «Кто ведает пути Твои, Господи? На все воля Твоя Святая». И отпел самоубийцу. Только некрещеных отказывался отпевать наотрез. Изредка его вызывали в местное КГБ, журили за религиозную пропаганду и отпускали. Отец Виктор никому не мешал, к властям был равнодушен, собрания для новообращенных интеллигентов из столиц не устраивал, диcсидентов не привечал, тайные проповеди не читал. Что касается крещений и отпеваний, то в глухомани Порошино простые колхозники не вникали в слова и смысл этих богослужений. Всякая молитва звучала как весомый повод выпить. К тому же в отчетах властей имелась графа – антирелигиозная работа. С отцом Виктором ее проводили регулярно и без всякого результата. А он созерцал окрестности, почитая себя молчащим пророком времен умаления истины и оскудения любви.

Ожесточение отца передалось сыну Ивану, которого в школе дразнили «поповичем». Он дрался с одноклассниками, бил их безжалостно, как били и его, а потом учителя, вызвав в школу отца Виктора, убеждали его в преимуществах кодекса строителя коммунизма. «В этом кодексе, – говорил директор школы, тридцатилетний полный мужчина с копной седых волос на голове, – сосредоточено все лучшее, что имеется в Евангелиях, все доброе, честное, беззаветное. Нет там только покорности, этой лживой проповеди рабства». «Там нет Христа!» – отвечал отец Виктор и замолкал до конца разговора с директором школы. Но более всего его ужасало, что в молчании своем он не имел убеждения возразить напыщенным словам строителя коммунизма. Всякая фраза, которую он мысленно составлял в ответ, превращалась в такое же напыщенное суесловие, обильно присыпанное цитатами из Писания, отцов Церкви или древних философов. В глухом беззвучии своего оцепенения он мог предложить только бесполезный диспут, подобно диспутам 20-х годов с комсомольцами и обновленцами.

Пробовал отец Виктор приучить сына к молитвам, священной истории, рассказывал о священном предании. Но Иван сказал ему однажды: «Отец, не мучай меня и сам не мучайся. Богу давно не до нас, и забыл Он, что есть такое селение – Порошино». И очевидность слов отрока пронзила душу отца Виктора. Он вышел в тот вечер из избы и долго бродил по заснеженному полю, утопая в сугробах, падая лицом в снег и вновь поднимаясь: «Дух Божий дышит где хочет, – бормотал он. – И так бывает со всяким рожденным от Духа. Но ведь и волосы, волосы на голове сочтены, Господи. «За драку с парнями из соседней деревни, в которой от побоев умер малолетка, Ивану дали 8 лет колонии строгого режима. Остальные отделались условными сроками. Прокурор говорил, что Ивана перевоспитают трудом в советском исправительном учреждении от религиозного дурмана, который толкнул его на злостное преступление. Иван на суде молчал и от последнего слова отказался. Отец Виктор понял, что великий Левиафан государства проглотил и его сына. Матушка Варвара рыдала в голос, а жители злобно осуждали поповича, который затеял драку. «Воспитала ублюдка, а теперь воет. Моего-то Никитку из-за твоего в техникум не примут. В армию теперь пойдет. У-у, дармоеды. Выгнать их из села, чтобы жить не мешали».

Через год матушка Варвара скончалась, и остался отец Виктор с полосатым котом Мурзиком, который все жил и жил, помня полноту семейства в разоренной избе и редкие праздники в ней.

Но изменились времена. Нечерноземный колхоз разорился мгновенно, уже к 92 году. Технику растащили, скот разобрали по дворам, а поля вокруг Порошино покрылись бурьяном. Их вид теперь не отличался от целинных лугов. Здание сельхозмастерской передали опять епархии, и отцу Виктору поручили восстановить храм Покрова Пресвятой Богородицы. Владыка лично сказал ему, благословляя: «Давай, батюшка, дерзай. Людям надо Бога вернуть». И отцу Виктору в этом деле помог сын Иван, который после тюрьмы стал своим человеком в одной из преступных группировок столицы. Несколько раз сын приезжал к отцу на иноземной машине, без утайки рассказывал о своем разбойничьем промысле, о том, что из мзды преступной жертвуют они на храмы, а деньги их «проклятые» иереи берут, еще как берут. Даже главный храм Руси во многом возводится из разбойничьей лепты. Он предлагал отцу переехать в столицу, обещал купить там квартиру, найти должность в Патриархии. Иван не скупился на церковь Покрова Пресвятой Богородицы, только деньги давал не отцу, зная, что тот не примет его долларов, а владыке. И знал про то отец Виктор, но никак не спорил, помня, что первым, кто увидел рай вместе со Спасителем, был именно разбойник. Только не хотел он, чтобы разбойником этим оказался его сын. «Кто ведает пути Твои, Господи?» – подумал отец Виктор, и дал отцовское благословение сыну.

Храм в Порошине был восстановлен раньше других в епархии. Не во всей, конечно, полноте, не с той изящной росписью под куполом, не с той позолотой в алтаре, какие блистали в нем до великих потрясений, но вполне достойно, чтобы служить в нем литургию. Даже колокольню воздвигли, чтобы издали всякий мог видеть удел Божий. Колокол отлили в Англии по заказу «крутых» приятелей Ивана. Они прикатили на удивительных машинах, привезли с собой иностранных строителей и столичных верхолазов. Каменную колокольню пришлые каменщики возвели за одну неделю. Крестьяне поговаривали, что это басурмане-турки, потому они не перекуривают, не пьют вино, и работают как черти в аду. Верхолазы в один день вознесли золоченый купол и почти забытый народом самозвучащий инструмент на колокольню. Лик Георгия Победоносца отчетливым рельефом на бронзовом корпусе колокола строго назидал ошеломленных крестьян древними победами святых над врагом Божьим, а могучий низкий бас, какой даже над кафедральным собором местной епархии не звучал никогда, возвещал разоренным, одичавшим просторам торжество истинной веры. Владыка приезжал святить это нежданное чудо в нищей деревне, заговаривал уважительно с «братками», намекая, что недурно бы и для собора отлить такой же колокол, рассказывал притчу о благоразумном разбойнике. Но плечистые головорезы только лениво усмехались да трясли толстенными золотыми цепями.

Отец Виктор категорически отверг предложение возвести в три дня новую избу, но праздничную трапезу, которую братки накрыли для строителей-измаильтян и для самих себя в честь возведенного строения, отец Виктор благословил, и сам сел с ними, вкусив иноземных закусок и вин. «Дух Божий дышит где хочет», – думал в отчаянии отец Виктор, сидя рядом с веселым и хмельным владыкой, слушая, как пьяные «братки», не стесняясь, хвастают разбойничьим бесстрашием на многочисленных «стрелках», как навзрыд горюют о павших «правильных пацанах», пьют, не чокаясь, рюмку за рюмкой, как грозят местью врагам из другой шайки бандитов. Лишь трезвые агаряне, сидя в стороне от великой попойки за отдельным столом, вежливо улыбались, слушая речи «неверных», и хитро сверкали черными глазами.

Отъезжая к себе в епархию, довольный епископ решил, что старый священник, много претерпевший от гонений безбожной власти, имеющий такого сына, дослужит в приходе до самого смертного часа. А если будет нужен помощник, то у владыки дожидался этого места юный выпускник семинарии с чистой возлюбленной невестой, который уже присмотрел себе дом в селе Порошино. Но от помощника отец Виктор отказывался категорически, а дьякона, которого назначили из епархии, прогнал на том основании, что тот пьяница. Зная связи сына Ивана в Патриархии, Владыка не перечил капризам старика.

Только не верил отец Виктор в православное возрождение. Крестьяне, как и в годы безбожной власти, не относились всерьез к таинству венчания, поскольку спокойно разводились через какое-то время и не считали это грехом. Иные, из разведенных, желали венчаться вторично, но тут отец Виктор был тверд, никакие угрозы, никакие посулы большой денежной мзды не могли его заставить совершить кощунство. А причастие никто, кроме нескольких бабушек, за таинство и не почитал. Не знали о нем и знать не желали. Торгующая свечами в церковной лавке раба Божья Светлана, всю жизнь проработавшая в потребкооперации, бесстыдно воровала деньги, о чем и сообщала отцу Виктору на исповедях, молила простить, говорила, что не для себя, для четырех дочек. Он допускал ее к таинству причастия, но воровство не иссякало. Однако и прогонять Светлану было никак нельзя, потому что других женщин, которые могли бы занять ее место, в деревне не было. У молодых – дети и хозяйство, а старухи из трезвых уже не могли правильно сосчитать выручку или доехать, не заблудившись, в райцентр для покупки новых свечей. Церковный же староста фермер Филипп писал доносы в епархию, что деньги ворует отец Виктор. Он невзлюбил старого священника. Епископ без благословения отца Виктора не разводил Филиппа со старой венчанной женой, от которой фермер имел троих детей. В городе он давно нашел юную особу, перевез к себе на хутор и хотел с ней венчаться. Он прикормил чиновников в областной администрации, и оттого по соображениям районной политики сменить церковного старосту было некем. Мужики либо пили, либо зашибали деньгу на стройках в столице, и про дела духовные знать ничего не желали. Однако на Пасхальный крестный ход собиралась вся деревня, влекомая каким-то инстинктом памяти уже ушедших поколений. В хмельном очумении они возжигали свечи и трижды по чину обходили храм. До утра достаивали лишь несколько женщин, мывших в церкви пол.

Подобно быку, зачем-то роющему землю копытом по древней полузабытой привычке, колхозники из разоренных хозяйств продолжали звать священника произвести тот или иной обряд. С туповато-покорными лицами стояли они во время молитвы, крестились, а потом тут же напивались и начинали горланить гнусные песни и драться. Молодые брели на сеновал – совокупляться. И не любили порошинцы отца Виктора, поскольку не выпивал он с ними предложенной чарки, не пел песен, и, не понимая выражения его лица, сельчане не без оснований полагали, что священник их презирает. А когда однажды отец Виктор попытался остановить воровство досок с церковного двора, которые были куплены на деньги епархии, чтобы перестилать в храме полы, его едва не избили: «Уйди, поп, лучше молись своему Богу. Ты людей не любишь, да и в Бога-то своего, наверное, не веришь. А сын твой – бандит». Но трогать отца Виктора они не решились, опять же памятуя о сыне-бандите. А он, чувствуя себя Ионой во чреве китовом, лишь слабел день ото дня, не имея сил, не желая произнести молитву за своих хулителей. «Люди отверженные, люди без имени, отребье земли!» – звучали в памяти слова из Писания, означая тех, за кого он не мог заступаться перед Богом.