Штольцу нравилась его работа. Он был служащим банка и изо дня в день перекладывал новенькие, хрустящие и потёртые, похожие на ветошь, купюры из одной стопки в другую. Некоторые скажут, что в подсчёте чужих денег есть что-то мазохистское, и будут абсолютно правы. Штольцу же было наплевать на мнение этих некоторых. Бумажные прямоугольники занимали своё, особое положение в его мироощущении, и Штольц сам себе казался едва ли не самой важной фигурой в банковском деле. После работы же это был скромный и незаметный человек, со своими достоинствами и недостатками, слабостями и привычками. И как у каждого скромного и незаметного человека, у Штольца была мечта.

Какая может быть мечта у простого банковского служащего? Самая обыкновенная – мечта о собственном жилище. Вот уже несколько лет, с тех самых пор, как он приехал из глухой деревни в большой город, у Штольца не было постоянного угла. Сначала он жил у одной далёкой родственницы, вечно брюзжащей старухи с бульдожьим слюноотделением, затем снимал комнату на окраине. Но мечта о собственной квартире не давала нашему герою покоя даже ночью, подобно страстной любовнице. С мыслью о приобретении хотя бы маленького жилья Штольц и вставал, и ложился. Иногда во сне эта квартира увеличивалась до огромных размеров, вмещала в себя множество комнат, становилась загородным особняком с голубым бассейном. Каждый раз после этого Штольц с особенным благоговением смотрел на крупные купюры, словно это были древние таинственные манускрипты из египетской Долины Царей.

Невинная мечта неизвестно от кого понесла и разродилась страстью к накопительству. Спустя некоторое время Штольц совершенно перестал посещать магазины (о театрах и кинотеатрах и говорить нечего), а продукты покупал исключительно на рынке, да и те сомнительного качества – из-за небольшой цены. Готовил он сам, причём, экономя газ, старался всё сделать как можно быстрее. Затем он совсем перестал готовить. Словом, вскоре пара сухарей да стакан воды составляли весь дневной рацион банковского служащего.

– Вы – самый молодой из всех писателей, с которыми сотрудничает наше издательство, – медленно и уверенно, словно выдавливая жирным и крупным шрифтом каждую букву, говорил сам Большой Ти, глава и владелец крупнейшего издательства в нашем городе.

У Большого Ти (вторая часть прозвища – модный нынче американизм – была сокращением его непроизносимой фамилии. Первая же указывала как на его всемогущество в издательском деле, так и на тот объём, который он занимал в пространстве) печатались только маститые писатели. Я же, молодой литератор, едва ступивший на стезю творчества, попал в поле зрения Большого Ти случайно, благодаря частым телефонным звонкам упрямой рыжеволосой девицы, дочери одного из городских финансовых воротил, с которой некогда встречался и которой имел несчастье в порыве страсти и вдохновения прочесть несколько свежих строк.

– Позвольте вас поздравить, молодой человек, – продолжал Большой Ти. – Это, несомненно, большая удача для вас. Я имею в виду то, что на ваше творчество обратило внимание именно наше издательство, – на лице Ти отразилось такое самодовольство, будто бы этим лицом печатались все тиражи издательства. Я представил Большого Ти, щёлкающего челюстями и выплёвывающего очередную книгу.

Явно наслаждаясь производимым эффектом, Большой Ти запел о великой роли издателей в жизни и творчестве всех начинающих писателей и поэтов. Он сравнил продукт союза писателя и издателя с безупречными творениями самого Господа Бога, причем в этом союзе, естественно, писатель довольствовался всего лишь ролью генератора идей, а издатель, по мнению Ти, и был тем самым Творцом, до блеска натирающим звёзды.

     «…я всё думал, что время придёт и возьмёт овертайм, всё разложит по книжным, пылящимся мыслями полкам… Только в воздухе смог, а в кармане копеек на дайм. Только рядом со мною теперь меркантильная тёлка. Что ни пишем – в уме лишь работа, квартира, гараж и карьера (да будут не к ночи помянуты всуе), а Прекрасная Дама – всего лишь обычный мираж, и себе к сорока я признался, что прожил впустую, что пожарные сами устроили страшный пожар… Ход конём был рассчитан на нужную клетку – грудную. Я вратарь, пропустивший в финале несложный удар беспокойного сердца. Я мыслю – но не существую…»  

Снова пишу – не могу не писать тебе я,

Это не исповедь, я – на приём к врачу.

Гадкое чувство униженного плебея

Вытравить из головы навсегда хочу.

Ты говорила, что я не сберёг синицу.

Да, не сберёг, но и ты же не сберегла!

…хочется в стельку напиться… потом молиться… в пальцах ломать и жевать леденец стекла… холодом дышит апрель, и его плюс двадцать для одиночества лишняя благодать… хочется выстоять... выстоять... не сломаться… только б сдержаться, ненужного не сказать… что до сих пор мне становится так хреново, только лишь вспомню улыбку и этот взгляд…

Где ты была?

И зачем появилась снова?

Знаешь, я, правда, совсем не хочу назад!

Ночью не спать, а курить и ходить кругами…

Знаешь, по Данте их девять, я сам считал…

Вырву страницу и сделаю оригами. Для журавлей самый лучший материал – письма любимым. И больше писать не буду. Я ж не дурак, понимаю – всему свой срок. Разве что только случится слепое чудо…

Впрочем, чудес не бывает. Забудь, Санёк…

Знаешь, всё больнее бьют куранты

Прямо в печень. Век уже недолог.

Мне сегодня антидепрессанты

Прописал улыбчивый нарколог.

Всё надоело. Достали таксисты таксой, телик – уродами, страшным числом – The Beast. Ночью опять, как на светлые туфли ваксу, буду намазывать строчки на чистый лист:

«Совесть замучила, узников бьёт по темени, лязгая траками, прёт, как фашистский танк. Нет ни подвала (портала, пространства, времени), где дневники не писала бы Анна Франк. Нет, ничего не изменится. Всё, как ранее, будет тянуться упрямым котом за хвост. Нужно, конечно, и мне приложить старания, только ведь я не Шумахер, не Ален Прост, чтобы на финише всех обойти. Я пробую, но затяжным получается мой pit stop. Ладно, проехали… Знать бы словцо особое, тихо прошепчешь – и сразу же всё тип-топ. Всё б завертелось; решились вопросы спорные; все б удивились: «Откуда такая прыть?» Жаль, всё не так. Но футбольную нашу сборную хочется мне несмотря ни на что любить».