Аня сидела на краю сцены и смотрела на свои босые ноги.

– Туфельки... – шептала она, представляя себе Золушкины хрустальные башмачки. Аньке завтра предстоял конкурс, а вернее, соревнование. Восточные танцы. Она сама себе сшила изумительный костюм: многослойную юбку из черного шифона и черный лифчик, украшенный серебряными пайетками. Но у нее не было абсолютно никаких туфель, чтобы выйти на сцену.

Она знала, что у мамы зарплата только через неделю, и купить туфли сегодня невозможно. А просить денег у отца Ане не позволяла ее девическая гордость. «У него теперь другая семья, другой ребенок, – думала она, – а я – всего лишь прошлое. Я ему уже не нужна».

Конечно, можно выйти и без туфель и танцевать на голых досках. По правилам египетского танца это оказалось бы правильным. Но для таких соревнований сцену наскоро сколачивают из нешлифованных досок, и ногам больно.

И маленькая танцовщица сидела на краю сцены и мечтала о туфлях. Она видела перед собой серебристые «лодочки» с невысоким каблучком «рюмочкой».

– В них так удобно танцевать, – вздохнула она.

В зал вошла Елена Сергеевна, неся их, как царский дар. Они мягко поблескивали в тусклом свете ламп, и от этого были еще более очаровательны. Серебристые «лодочки». С каблучком «рюмочкой».

Аня бережно взяла туфли из рук тренера и обулась. Влитые.

Счастливая улыбка озарила Анькино лицо. Она зародилась где-то в уголках глаз и разрасталась по всему ее существу. Казалось, даже уши ее блаженно улыбались.

– Репетируем? – поднялась Аня на сцену.

– Отдыхай, – махнула рукой Елена Сергеевна. – Сегодня же День города. Сходите с мамой на салют. И тщательно, хорошенечко выспись, – подала она Аньке рюкзак. – А их береги, – засмеялась тренерша, указывая взглядом на туфли, – мне в них еще работать и работать.

Динамики чьим-то скрипучим голосом вещали о дивизиях и оружиях, благодаря которым освободили город от фашистов. Аня не слушала. Она смотрела на пустое синее небо и вдруг увидела звездочку. Она слабо мерцала, пуская тоненькие ниточки света. Звезда была одна на небе. Она была первой.

«Я хочу... я хочу... победить!» – торопилась прошептать желание …

– В этот день Москва салютовала, – и голос динамиков померк в недовольном ворчании толпы, жаждущей зрелищ.

Прошло еще несколько минут, и первый залп взлетел в воздух и ударил прямо в звезду. Аня сцепила зубы от боли, пронзившей ее.

Небо немного очистилось от дыма, грянула песня «Этот Белый, Белый, Белый, Белый город», и второй, а за ним третий, пятый, двадцатый залп. На темно-синем холсте неба золотом салюта рисовали ромашки и хризантемы. Толпа восторженно рокотала.

«Посмотрите! – хотелось закричать Ане. – Они же убивают мою звезду!» – и она нервно моргала от каждого нового выстрела в небо. А звездочка крепилась, сияла изо всех слабеющих сил и не падала.

«Ты сильнее искусственного счастья! Держись!» – мысленно кричала Аня звезде, перекрывая грохот выстрелов.

Салют закончился. Люди потекли по домам, и мама, озираясь по сторонам, схватила дочь за руку и повела ее через толпу.

Аня оглянулась. Ей показалось, что звездочка с укоризной смотрела на людей, которые радовались несколько минут назад, а теперь торопились пить и спать.

Соревнования проходили на пляже. Танцовщицам велели переодеться в обычных пляжных переодевалках и потом бродить по берегу, созывая народ на шоу.

Как Аня и предполагала, сцена была сколочена наспех и скорее напоминала эшафот.

Девушка аккуратно держала туфли в руках. «Если я их обую сейчас, то потом на сцене из них будет лететь песок. А так я отряхну ноги, и все будет в порядке».

Шоу началось. Аня с тревогой смотрела на первых конкурсанток.

– Привет! – подошли к ней две танцовщицы, одетые в яркие, явно дорогие костюмы. – Ты под каким номером?

– Одиннадцатая, – безучастно ответила Аня и стряхнула с туфель принесенные ветром песчинки.

– У-у какая задавака! – окрысились отошедшие в сторону танцорки. – А туфельки-то ничего, клевые... – они переглянулись и побежали к киоску «Роспечать».

Сердце Аньки билось где-то под коленкой. Выступала девятая конкурсантка. Аня подошла к деревянным доскам, лежавшим перед лестницей, ведущей на сцену, отряхнула ноги и обула туфельки.

– Эй, одиннадцатая, геть сюда! – махали ей руками те две девчонки. – Становись перед нами прямо, будем живую очередь создавать. А то уже считать трудно.

Анька пожала плечами и стала именно в тот «пятачок», на который ей указали танцовщицы. Сердце уже не билось.

– Номер одиннадцать! Египетский танец в исполнении Анны Вестеренко, «Грация»! Аня дернулась было к сцене, но ноги намертво пристыли к земле. Девчонки сзади счастливо захихикали. Сердце начало метаться по всей Аньке, билось то в локте, то в животе.

– А-а-а, плевать! – закричала она отчаянно, и из глаз брызнули слезы, но девушка мгновенно вытерла их, высвободилась из приклеившихся к доскам туфель и рванула на сцену.

Танцевала она остервенело, вплетаясь жесткими волнами в воздух. Все ее мышцы были напряжены, и что «тряска», что «восьмерка» выходили убедительно.

Последнюю минуту танца Аня исполняла на цыпочках – ее нежные стопы были покрыты занозами. На носочках, спиной к жюри, она опустилась на колени. «Волна» руками, и под финальные удары музыки танцовщица резко прогибается назад, и ее тело, натянутое, как струна, зависает в семи сантиметрах от досок.

Зал взорвался овациями, но Аня поспешила покинуть подмостки. Ей нужно было, во-первых, спасать туфли, а во-вторых, срочно найти вату и перекись водорода: от коленей до стоп ноги были утыканы деревянными частичками.

– Да, танец – это комплекс музыки, костюма и движений, – говорила председательница жюри, поминутно отбрасывая мокрую светлую прядь со лба, – но не стоит забывать, что восточные танцы – это танцы ритуальные, исполнявшиеся раньше по особым правилам, которых придерживаются и сейчас. Одно из основных правил – босые ноги – сегодня было соблюдено только одной, очень талантливой конкурсанткой. Ее исполнение было весьма выразительным и понравилось всем членам жюри. Поэтому по поводу победителя споров не было. Итак, победитель соревнования – Вестеренко Анна, «Грация»!

Анька посмотрела на полку, где стоял кубок, и попыталась залезть на подоконник, уцепившись рукой за приоткрытое окно, но залитые зеленкой ноги еще болели.

Тогда она шире открыла окно и боязливо посмотрела в темную густоту ночного неба. Среди тысячи звезд она сразу узнала свою. 

Маленький Ваня, впервые приехавший в деревню, боязливо жался к дедушке. Старик, поглаживая серебристо-белую бороду, слушал заунывную песню одинокого волка.

– Деда, а деда! – дергал Ваняша дедушку за рукав. – А почему волки по ночам воют?

– Ох, внучок, давно это было, когда волк первый-то раз завыл.

Стояла на далекой глубокой речке деревушка, а рядом с деревушкой – цыганский табор. Никто и не знал, почему цыгане задержались надолго на одном месте.

Часто мужики деревенские с сыновьями мимо табора на поля ходили, краем уха их песни непонятные слушали да осторожно парней с девушками рассматривали. Приметили они девушку одну прекрасную, что цыганскому барону дочерью была. Когда танцевала она у костра, широкой юбкой круги описывая, очи ее черные сверкали, будто в них искорки костра попали. А кудри смоляные по плечам рассыпались, как звездочки по небу. И имя у нее такое необычное было: Делайла.

Приметил ее и Федор, сын кузнеца местного. Статный парень был Федор. И мужики-то его красоте дивились, не то что девицы: на лице его сияли глаза голубые-голубые, а кудри словно золотом обсыпаны… В плечах косая сажень, а росту-то росту в нем было…в избу входил, пополам согнувшись.

Полюбили друг друга Федор и Делайла. Но по законам цыганским должна была Делайла замуж выйти за цыгана, которого ей при рождении мужем нарекли. Хоть и не мил он ей был.

За деревней лежал овраг, лесом по краям поросший. Так каждую ночь Делайла дожидалась, пока отец с женихом напьются и уснут, и бежала лесом, чтоб на дно оврага потом попасть; а там ее уже Федор ждал.

Но прознал цыган-жених, где красавица с парнем золотоволосым встречается, и затеял худое: убить Федора. Ночью однажды притворился он уснувшим, дождался, пока Делайла уйдет, взял нож острый да пошел к оврагу. Шел, шел, даже половины леса не прошел, как вдруг филин заухал. Хоть и привычен был цыган к ночным шумам, да испугался и обратно поворотил.

На следующую ночь цыган с силами собрался, лес преодолел, у края оврага остановился, цыганку на дне приметил, а спуститься не решился. На третью ночь цыган нож солью обсыпал и решительно пошел дело свое нелегкое делать. Лес прошел, в овраг тихохонько спустился и увидел Делайлу, целующуюся с деревенским парнем. Подкрался он к паре, хотел Федору нож с размаху в спину воткнуть, а Делайла уж узрела его и возлюбленного собой закрыла.

В самое сердце ранил ее цыган. Соль с ножа жгла грудь неистово. Приподнялась красавица, зло посмотрела на мужа нареченного и прокричала в темноту непонятные слова. И обратился цыган орлом, клювом уцепился умирающей цыганке за юбку и полетел за луну добычу прятать.

А Федор сжимал в руке порванные окровавленные бусы и смотрел на орла, который нес к мерцающей луне его любимую. И хотел молодец заплакать, да вырвался из его груди протяжный стон, и оборотился он волком, и завыл, завыл, глядя, как из-за луны виднеется алый кусочек юбки Делайлы.

– Вот с тех пор и воют волки на луну – плачут о погибшей цыганке, – закончил старик, любуясь призадумавшимся внуком.

– Когда я научусь летать, – серьезно заговорил Ванятка, подперев рукой пухлую розовую щечку, – я слетаю за луну и привезу волкам Делайлу. Обязательно-обязательно. Чтоб они не плакали больше. 

Тяжелые капли осеннего дождя летели на землю. Гладко зачёсанные назад волосы Фарида вскоре намокли, но ему было всё равно. Третий час Фарид бесцельно слонялся по улицам, рынкам и магазинам.

– Смотри, куда идёшь!

– Тебе что, повылазило?!

– Осторожней, молодой человек! – неслись со всех сторон голоса людей, прокладывавших себе путь через толпу локтями или нервно переминающихся с ноги на ногу, стоя в очереди.

«А я-то думал, что она меня любит. Надеялся, что прошло то время, когда в мою сторону говорили «Понаехали тут...». А она... Обнимает всех пацанов, которых видит, – это у них приветствие. А я за ней – в огонь и в воду, да я для неё – все звёзды с неба, все драгоценности мира, да я... да я умереть готов из-за неё! И умру!»

Фарид бездумно читал все ценники подряд: «Огурцы свежие», «Мандарина самый вкусные», «Бананы медовые», «Перчатки», «Яд от крыс, мышей».

«Стоп... и не больно будет... и сто процентов поможет...»

– Две пачки дайте, пожалуйста.

– Что вы, молодой человек, вам одной хватит, всех крыс повыведет.

– Да у нас в подвале живет одна... особо страшная. Я её двумя пачками, чтоб уж наверняка, изведу.

– Что ж, потребитель всегда прав. С вас сто рублей.

– Благодарю.

Фарид пришёл домой. В квартире, несмотря на вечернее время, никого не было.

«Ну и чудненько, – подумал он, – мне никто не помешает избавиться от ненужного этому миру человека». Достал лист бумаги и ручку. «В моей смерти прошу никого не винить. Красавкина Диана, я Вас любил, любовь ещё, быть может, в моей душе угасла не совсем, но пусть она Вас больше не тревожит, я не хочу печалить Вас ничем. Радуйся – один уже умер от безответной любви к тебе!»

Ещё раз прочитал, вычеркнул последнее предложение, переписал. Положил записку, написанную ровным твердым почерком, на стол. Пошёл на кухню. Достал турку, настоящий бразильский кофе и со знанием дела начал готовить напиток. Подсыпал немного соли, чуть-чуть перца. Молча перелил ароматное зелье в красивую фарфоровую чашку оранжево-фиолетового цвета с надписью «Моему любимому».

«Подарить её ты не мне хотела, раз так себя сейчас ведёшь. Но я тебя люблю так, как никто другой», – размышлял он, пересыпая белый порошок из пачки в чашку. Аккуратно размешал ложечкой, почувствовал запах – всё равно приятный.

– И, как сказал бы твой любимый Сергей Есенин, пей со мною, паршивая сука, пей со мной! – зло прокричал он в пустоту, осушил чашку, разбил её об пол и упал, корчась, прямо на осколки.

 * * *

  Тёмная, почти пустая комната. Железная кровать, с ржавыми, торчащими гвоздями раздробленный стол, колченогий стул, зарешеченное окно. Железная дверь, не имеющая ни ручек, ни замков. В воздухе отчетливо чувствовался запах присутствия крыс.

«Где я? – в ужасе взялся за голову Фарид. – Чего я уже натворил? Хоть убей, ничего не помню».

Он поднялся с жутко скрипучей кровати, подбежал к двери и начал с остервенением бить по ней руками, ногами, крича:

– Выпустите! Помогите! Где я?! Помогите! – внезапно крик его перешёл на душераздирающий вопль, потом юноша зарыдал и рухнул на кровать, не переставая молить о помощи.

Дверь широко распахнулась, и в комнату неспешной походкой вошёл человек, одетый в черную униформу, его лицо закрывала тень длинного козырька фуражки, на которой тускло мерцала кокарда с крыльями. Вошёл он тихо и мягко, но с угрожающим грохотом захлопнул дверь. Фарид вздрогнул, и поток слез его остановился.

– Где я? Почему я здесь? Что со мной произошло? – налетел Фарид на чёрного человека.

– К тебе посетители, – не поднимая лица, произнёс человек, открыл дверь, впустил девушку и молча покинул помещение, закрыв дверь снаружи.

– Диана, ты! – вне себя от радости, Фарид подбежал к любимой, но его отбросила неведомая сила назад, не позволив юноше дотронуться до Дианы.

– Как ты мог... как ты мог обо мне так думать? – девушка закусила губу, чтобы не расплакаться. – Хочешь, чтобы и я за тобой? Нет! Никогда! Сам ты ничего в жизни не понимаешь... не понимал! – заплакала она.

Лязгнула дверь, вошел чёрный человек.

– Ваша аудиенция окончена. Следующий, – он под руку вывел Диану из комнаты, и в камеру влетела мать.

– Фарид, сынок! Что ты наделал! Как ты посмел! Крысиным ядом! Ради чего мне теперь жить? Ради кого? – мама надавила пальцами виски и молча уставилась в одну точку. Ваше время истекло, – нарушил молчание вошедший чёрный человек. Мать, перед тем как покинуть помещение, оглянулась, покачала головой и схватилась рукой за сердце.

– Подождите, прошу, подождите! – кинулся Фарид вслед за уходящим чёрным человеком. – Объясните мне, где я, почему мои родные так со мной обходятся? Пожалуйста.

– Ты – в тюрьме для душ, тела которых убили их хозяева. Тебе было суждено прожить 65 лет, из которых ты прожил 16, и оставшиеся 49 лет ты – а вернее, твоя душа – будешь досиживать здесь. Иногда, совсем редко, к тебе будут приходить те люди, которые жили тобой. Например, Диана безмерно тебя любила, но не могла каждую секунду быть с тобой – она занятой человек. А ты обвинил её в своей смерти и убил своё тело!

– Но...

– Молчи, щенок! Кто тебе дал жизнь?

– Ммм... мама.

– Ах, мама! Так за что же ты убил ее? Послезавтра ее похороны, она умерла от сердечного приступа. И ты не сможешь быть на ее похоронах. А вот жизнь тебе дал Бог. Так и отнять её может тоже только Бог, а ты на это не имеешь никакого права!

– И что же мне теперь делать?

– Ничего. Молись. И думай. О том, что сделал, о том, что мог бы сделать. Моё время истекло, – учительским тоном произнёс он и вышел.

Фарид остался один.

Один. Навсегда один.

Навсегда.